November 12th, 2020

пегас.

Их послали на смерть высшие командиры... Ч-1.

Будет только то, что будет, и ничего другого не случится.
Было то, что было, и ничего не изменить, не исправить.
Есть, то что есть, заслуживаешь ты того или нет…
Просто – делай, что должно…
И то, что можешь. Пока можешь.

В дни, когда Справедливость ослепшая меч обнажает,
В дни, когда спазмы любви выворачивают народы,
В дни, когда пулемёт вещает о сущности братства —
Верь в человека. Толпы не уважай и не бойся.
В каждом разбойнике чти распятого в безднах Бога.
Медленно, но я остаюсь один.
(ст. сержант Игорь Гуляев.)


Я не помню — сутки или десять
Мы не спим, теряя счет ночам.
Вы, в похожей на Мадрид Одессе,
Пожелайте счастья москвичам.
Днем, по капле нацедив во фляжки,
Сотый раз переходя в штыки,
Разодрав кровавые тельняшки,
Молча умирают моряки.
Ночью бьют орудья корпусные…
Снова мимо. Значит, в добрый час.
Значит, Вы и в эту ночь в России —
Что Вам стоит — вспомнили о нас!
Может, врут приметы, кто их знает!
Но в Одессе люди говорят:
Тех, кого в России вспоминают, —
Пуля трижды бережет подряд…
(Константин Симонов. 1941.)


Это наша судьба, это с ней мы ругались и пели,
Подымались в атаку и рвали над Бугом мосты.
Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б
не жалели,
Мы пред нашей Россией и в трудное время
чисты…
(С.Гудзенко.)

Солдаты завтракают,
выпивая яйца кукушек.
Солдаты достают лопатки и вечно роют себе могилы,
чтобы не погибнуть.
Все они давно младше нас.
Они живут на часах в наших квартирах.
Катаются на минутных стрелках.
Я смотрю на единственное фото летчика,
которому 22.
Он годится мне в сыновья.
Это мой дед.
Когда он погиб, мой отец ещё был в животе у матери.
Зарыла лейтенанта в небо большая война.
Дед - это не его название.
Он и отцом то не побывал как следует.
Он солдат.
Почти все они,
родившиеся в двадцатом году,
награждены бессмертием.
Наверное, им за нас стыдно.
Мы год от года потребляем топливо их любви недолюбленной.
Едим их жизнь недожитую.
Любим себя вместо людей.
Василий.
С Россией рифмовать не буду.
Умучили Россию рифмами.
С Родиной срифмую.
Я каждый день хочу хоть минуту заслужить такую,
чтобы ты любовался мной, Вася.
Внук не моё название.
Я пока не заслужил.
А 9 мая всегда Пасха.
Убитые встают и радуются весне.
Они то знают, что завтра на работу.
(Влад Маленко.)

Не все на войне сбывается,
Не каждый с войны возвращается,
И если судьбою написано не видеть мне радостных дней,
Помни, я дрался за жизнь твою,
Безмерно мною любимую,
Помни, ну пусть недолго, хотя бы при жизни моей…
(Неизвестный автор.)

Предисловие от Дени Дидро.

Этим коротким очерком хочу приоткрыть вам ещё одну неприглядную сторону ВОВ, которая периодически проявлялась на разных фронтах, благодаря, ненужной активности, поиска стрелочников и создание дутого результата высшим командованием отсиживающем свои толстые ляжки в глубоких тылах и бездумно и преступно посылавших советских бойцов на бессмысленную смерть ради того, чтобы они отчитались командованию и "заработали" себе ещё один неправедный орден. А люди погибали сотнями и тысячами не за понюх табака. Эти воспоминания воспоминания командира штрафбата, который был очень уважаем и "блатными" и бывшими офицерами и другим непростым людом бывшим в его подразделении. И это его правда той войны, настоящая и ничем не прикрытая - правда.


…Страшный год на Лелявинском плацдарме и закончился страшно — штурмом Новгорода 15 марта 1943 года.

Нас отвели в прифронтовой лес на формирование. Близость новгородских развалин говорила — будем брать город!

Наш, как и другие, батальон обновился даже за последние дни на Лелявинском плацдарме. Кроме выжившего Александра Жадана, которого пули не брали, пришли новые командиры рот, взводов, сержанты и старшины. Последний санинструктор из «стариков» батальона Архипов, мой земляк-сибиряк, был тяжело ранен. Лежа на повозке, он попросил, чтобы я пришел проститься с ним. Это был отважный, на вид грубоватый, лет тридцати, опытный фельдшер. Своих лечил, но, уходя с разведчиками за «языками», умело воевал, не щадил фрицев. Мы с ним простились, он был эвакуирован, «потеряв любимого командира», как передавали мне потом его слова…

* * *
Здесь, в лесу, явно больные туберкулезом были отправлены по госпиталям. В их числе был и писарь, старшина 3-й роты Севастьян Костровский, мы с ним встречались в 50-х годах в туберкулезном санатории «Лебяжье», там же в поселке он заведовал краеведческим музеем… Так что для меня земля стала невелика — куда ни поеду, обязательно встречу своего бойца или командира… Тоже больной санинструктор 3-й роты, приятель Костровского, не успел пройти врачебную комиссию и погиб вскоре в бою.

* * *
Полк формировался почти заново, все три батальона. 1-й — под моим командованием; 2-й — Григория Ивановича Гайчени, выпускника Белоцерковского военно-пехотного училища; 3-й — Петра Кальсина.

Численность батальонов составляла под четыреста штыков. Автоматов не было, имелось только несколько штук у комбатов и командиров рот, ППС (пистолет-пулемёт Судаева).

Сделали ещё один большой переход от района села Слутка к шоссе Новгород—Москва. Вижу, связистки Алла Зорина и Маша Белкина, моя неспетая песня, тянут санки с тяжеленными батареями и конструкциями раций М-8. Берусь за верёвку, тяну один, — Мария, конечно, довольна!

Остановились ещё раз и надолго в лесу. Стояла мягкая, ясная погода. Днями снежок подтаивал, ночью подмерзал настом.

Мы надеялись: штурма, о котором говорило командование, не будет. Мы, комбаты, не верили в своего командира полка. Где он, там гибель людей совершенно неоправданная! Не верили, но таили в себе чувство надвигавшейся опасности…

Наш новый адъютант старший батальона Федор Шкарлат и я выезжаем на санках по вызову к командованию дивизии. Рыжий мой конь несет легкую кошеву сильной рысью. Навстречу — амазонка, фельдшер медслужбы, три кубика в петлицах на шинели. Стройнющая, красивая и молодая!

Придержали коня, пригласили её к себе в батальон. Посмеялись. И разминулись навсегда! Слышали, что она у артиллеристов. Поделилась с подружками, рассказала, что встретила двоих красавцев капитанов и «почти влюбилась». В кого, не сказала… Одному «красавцу» шёл двадцать третий, другому — двадцать второй год. И надо же: сколько лет миновало, но помню весь её облик и черты лица.

* * *
Обсудив детали, в дивизии назначили срок: ШТУРМ назначается на середину марта! Детали — окончательные — перед ним! У нас оставалось «свободного времени» дней пятнадцать. 8 марта мы, молодые, Николай Ананьев, Сашка Григорьев (этот освоился в штабе полка), Шкарлат и еще кто-то, гурьбой сделали «налет» на медсанбат и поздравили девчат-медиков. Я с Федором Калачёвым, комиссаром батальона, — Мариам, которая перешла из полка туда, а Калачев — Галину, хирурга-красавицу в русском стиле (фамилия ее мной забыта).

Было весело. Мы поймали, Галине белочку, которая медиков в их рубленом домике чуть не перекусала, летая по воздуху под истошный женский визг…

Выступал у нас, в лесу прифронтовом, армейский ансамбль. Я встретил здесь «своего» музыканта, с которым мы обнялись по-братски. Он был у меня в пулеметной роте в Лелявино. Лет тридцати. Однажды он, придя к нам на КП из дзота, обратился ко мне прямо-таки с мольбой:

— Я вижу, у вас тут есть «хромка» и вы на ней неплохо выводите аккорды. Имеете слух. Но я-то — настоящий музыкант!

Мы дали ему свою «хромку», кем-то принесенную из тыла, и он нам сыграл так, что мы все рты разинули: это был настоящий классный баянист! Все, что можно было, он «выжал» из обыкновенной двухрядки! Я написал рапорт на имя начальника армейского ансамбля, не зная ни звания его, ни фамилии, — «на деревню дедушке». Но подписи мы поставили: комбат Алешин В.К., комиссар Плотников, командир роты Сукнев М. И.

Алешин подмахнул бумагу, рассмеялся:

— Если будешь с ансамблем у нас, не забудь пригласить!

Наш музыкант на седьмом небе, он мгновенно исчез, чтобы явиться пред очи начальника ансамбля. И, как сейчас в лесу он мне рассказывал, — там все были в восхищении от его игры на баяне.

И вот он соизволил появиться у меня в шалаше (блиндажей не было) с баяном. Я пригласил Машу Белкину с подругами-связистками и кого-то из медичек.

Больше часа музыкант играл нам по заказам и увертюры из классиков. Благодаря нашему маэстро Мария меня наградила поцелуем в щёку. Казалось, между нами зарождалось то, что называется любовью. Однако ближайшие события произошли такие, что уже было не до того!..

Получен приказ командарма-52 Яковлева: штурм левобережной торговой части Новгорода назначен на 15 марта 1943 года в 6.00. Штурм — без артиллерийской подготовки, рассчитанный «НА ВНЕЗАПНОСТЬ»!!! Нашей дивизии — атаковать противника по фронту. Справа 299-й полк подполковника Токарева Н.Ф. Левей — наш 1349-й полк подполковника Лапшина И.Ф. 1-му батальону во взаимодействии с батальоном 299-го полка, которым командовал капитан Голосов А.Е. (бывший комиссар пулеметной роты у нас), было приказано овладеть церковью Рождества, где немцы создали сильный оборонительный узел, захватить траншеи, идущие от церкви, и через разрыв в земляном валу ворваться в город. Если будет достигнут успех, к нам подойдет на помощь отдельный отряд морских пехотинцев численностью до трехсот бойцов-автоматчиков. Левее нашего батальона шел 3-й капитана Петра Кальсина, выдвинутого на должность комбата из штабистов полка, не имевшего военной подготовки среднего командного училища. В душе я был этим недоволен, ведь действия соседа — это немаловажный элемент успеха. Еще левей — 2-й батальон Григория Гайчени, тоже уже капитана, смелого, инициативного командира, кстати говоря, почему-то любимца Лапшина. Эти два батальона атакуют с фронта земляной вал в обороне противника.

С юга, по урезу устья Волхова, откуда начинается город, ведет наступление 1347-й полк (фамилию командира не помню). Но, говорили, умница-подполковник…

Позади, слева, то есть южнее, у нашего атакующего полка оставались развалины Кириллова монастыря, зацементированного под мощный узел сопротивления, огромный чудовищный дот, буквально напичканный пулемётными гнездами и миномётами. Возможно, были и орудия прямой наводки.

Если мы не овладеем церковью Рождества, то у нас в тылу останется этот узел противника. Так что мы попадаем в огневой «фокус» с трех сторон всем полком!

Что думали командарм Яковлев и комдив Ольховский — нам неизвестно. Даже для комбатов не была проведена «игра» на схеме города. Мы не имели никакого понятия, куда поведем людей и что впереди!

Трое суток дивизия гремела по лесу колесами повозок и орудий. Шум и гам слышались по всему прифронтовому лесу. Тут не надо было противнику применять радиопрослушивания — явно русские готовились к атаке.

И вот перед нами — пространство для броска в три километра по ровному, гладкому как стекло, пойменному полю, которое днями подтаивает, а ночью подмерзает, образуя легкий, но твердый наст — хоть катайся на коньках! Это поле упиралось где-то в фантастический для нас древний «земляной» вал, очерченный на военной карте-километровке как именно вал из земли с окопами противника, впереди которого — проволочные заграждения. Какие и во сколько рядов? Есть ли минные заграждения? Неизвестно! Без данных разведки о противнике, которые должны быть доведены именно до командиров батальонов и рот, бой заведомо будет неудачен, а тут смертелен на все сто!.. Того, что было необходимо сделать, наши отцы-командиры не сделали, что является воинским преступлением, а не «ошибкой». ПРЕСТУПЛЕНИЕМ, виновные в котором наказываются военным трибуналом. Что думал Военный совет армии во главе с Левиным, благословляя две дивизии на «подвиг» без победы?! Не знаю.

Вторая дивизия, 305-я, по приказу должна была действовать правее шоссе, за 299-м полком, после форсирования Малого Волховца овладеть крепостью — Хутынским монастырём, превращённым в развалины и доты католиками-немцами… Но там командир оказался, как увидим, выше на голову Яковлева и Ольховского…

Но и командующий фронтом К.А. Мерецков — не посторонним же он был наблюдателем!

* * *
15 марта 1943 года. 6.00. Еще темно. Мы на исходной позиции атаки-штурма по обрывистому пойменному берегу, здесь — Малого Волховца, который светился ледком в 100 метрах впереди. Команды на штурм нет.

Как известно из истории, царь Иван Грозный Казанскую крепость поначалу забросал бомбами и потом двинул войско на штурм. Великий Суворов, ставший перед этой войной эталоном воинской славы и успешных битв, прежде чем двинуть войска на штурм крепости Измаил, основательно громил войско противника снарядами! А что у нас?

Время 6.15. Начинался рассвет. Ещё минут десять — стала видна белая церковь Рождества. Слева вырисовывается чудовищный дот — Кириллов монастырь. На краю берега, возле траншеи, мы застыли в ожидании команды. Двадцатилетние красавцы-богатыри — командиры рот: черноглазый Кузьменко Петр Михайлович, капитан Хоробров Василий Иванович, старший лейтенант Чирков Петр Семенович, уже четвёртый, как и вышеуказанные, командир 3-й роты, бравый и бесстрашный командир пулеметной роты старший лейтенант Жадан Александр Карпович — мой воспитанник из сержантов, адъютант старший Шкарлат Федор, которого я оставлял, чтобы с командой собрал оружие на пути наступления (что он не исполнил). Замполит Мясоедов перед штурмом «испарился», а вновь назначенный кто-то так и не появился. Вместо хитрющего Дмитрия Проскурина — нашего оперуполномоченного особого отдела, появился новый капитан, фамилии не помню. Рядом с нами в траншее собрались все трое политруков рот: Белимов, Ремизович У.И., Вакуленко. У пулеметчиков Жадана — никого, «сам с усам», — говаривал он.

Тут же вновь прибывшие заместители по строевой части в ротах: лейтенант Васин И.А. и старший лейтенант Гербигер М. Т. (здесь выживет, погибнет в октябре в батальоне Гайчени). Командиры взводов — все новички, их фамилий я не помню, они остались в делах Центрального архива Министерства обороны в Подольске… Но у пулемётчиков — «непотопляемые» старший лейтенант Градобоев Евгений Ефимович и Исаев Сергей Дмитриевич.

Надо еще вспомнить о Градобоеве. В начале холодного июня 1942-го, вечером, к нам в батальон в Лелявино прибыл инженер полка капитан Этлин, молодой грамотный специалист. Наступила ночь, темная, непроглядная. Мы с ним вышли к КП роты, расположенному на возвышенности, рассуждаем — где построить мосты через траншею для танков и артиллерии в намечающемся грандиозном наступлении, пока, правда, неизвестно когда. И я зазевался. А рядом мои пулемётчики роют окоп поглубже. К нам присоединился и Градобоев — спокойный, молчаливый парень. Впереди остановился Этлин, я — ближе к окопам, за мной — Градобоев.

И вдруг от леса за ручьем Бобров пулеметная трасса — единственная и короткая — и прямо в цель! Этлина свалила пуля наповал, у меня у лба и затылка прошли две, задев за каску так, что она слетела с головы. Слышу, у Градобоева булькает кровь! Лежу, боясь тронуть голову. Тронул — целая! Повернул головой туда-сюда — шея на месте. Этлин не шевелится, мне понятно, что он убит. А Градобоеву пуля выбила половину нижней челюсти.

Что значит увлечься какими-то планами, да на открытом опаснейшем месте! Спустя время вернулся в роту Градобоев с обезображенным пулей ртом. Я его по-товарищески пожурил: «Зачем тебя сюда принесло — мы ведь погибнем тут, как пить дать!» Мои слова оказались пророческими.

* * *
С нами у Новгорода был и мой адъютант Николай Лобанов. После трёхмесячных курсов он возвратился младшим лейтенантом, ещё через четыре месяца стал лейтенантом, его я учил на начштаба батальона. Лобанова я оставил на месте: контролировать связь и писать письма родственникам, если кто из нас погибнет…

6.30. Команды нет!

Я — к Лапшину. Прошу его вызвать комдива Ольховского и отменить штурм без соответствующей артподготовки. Ведь наша полковая, в одну батарею, артиллерия — это капля в море. Говорю:

— Товарищ подполковник, позвоните командиру дивизии. Отставьте. Вы же на убийство нас посылаете. Всех! Живым никто не вернётся.

— Не могу! Приказ командарма! — резко ответил Лапшин.

Я почти молил не губить не только батальон, но и весь полк, ибо от нас видны колокольни Новгорода. Это значило — противник нас просто расстреляет на этом пойменном ледяном поле! Не помогло! Я было сам направился к Ольховскому, к штабу дивизии, в ближний лес. Но Лапшин «проявил характер»:

— Запрещаю, капитан Сукнев!

Здесь уже могло последовать строгое наказание за обращение к вышестоящему начальству; минуя прямого командира!

6.45. Команды нет!

Ну, думаем, отменят штурм. Обойдемся, если это дезориентирование противника для отвлечения его сил от других участков фронта, стрельбой из окопов от основной линии обороны. Но не тут-то было…

Дежурный телефонист батальона передал от Лапшина:

— Начинать штурм! Команда ноль-первого!

Мы поняли, что нам из этого боя живыми не выйти! Мы обнялись. Командиры рот, наш штаб прощались друг с другом. Но я наказал ротным:

— По нам будет страшенный артобстрел! Только бегом вперед! И ближе к проволочным заграждениям, так можно спастись! А там, если проскочим, драться до последнего! Вперёд!

И никаких призывов, ни лозунгов, вроде «За Родину! За Сталина!», у нас не было.

Справа из тыла 299-го полка начал залпами стрельбу артполк дивизии. Ударила наша полковая батарея, но куда — неизвестно! Возможно, подумал я, под гром орудий артполка нам удастся проскочить и броситься врукопашную, где равных нам не должно быть, ибо последнее пополнение наполовину состояло из сибиряков, обстрелянных, побывавших в боевых переплетах. Если рукопашная, то немцам несдобровать — штыковые атаки они не выдерживали.

Но только наши достигли плотными цепями по-ротно, со штыками наперевес, льда Малого Волховца, как на просветлевшем небе за Новгородом грозовыми вспышками замерцали орудийные залпы противника. Вверх понеслись звездочками ракеты «ишаков» — кассетных миномётов.

Своих я не вижу, они впереди полка, «уступом справа». По цепям батальона Кальсина слева прошлись трассы крупнокалиберных пулемётов. Трасса — несколько человек падают. Но цепи смыкаются и убыстряют бег! Это надо было видеть. Это был воистину массовый героизм, невиданный мной никогда! Эти русские чудо-богатыри пошли на смерть, исполняя свой долг перед Родиной. Не за Сталина, не за партию. За свой родной дом и семейный очаг!

Моя группа с резервным пулеметом «Максим» следовала позади своих цепей метрах в пятидесяти (строго по уставу). Был со мной комвзвода Сергей Исаев (похожий обликом, да и характером, пожалуй, на Иисуса Христа)… И вдруг видим — грохочущая стена стали, будто цунами, надвигалась на нас! И грянул беспрерывный взрыв, от которого у меня чуть не лопнули барабанные перепонки в ушах, а многие надолго оглохли. Немцы открыли стрельбу из 500, если не более, орудий, и все снаряды осколочно-бризантные или шрапнель! Не достигая земли, они рвались над ней в 10–15 метрах, поражая всё живое. Оглядываюсь на свой «Максим» — снаряд угодил по пулёмету и расчёту, на середине Волховца поднялся султан воды. И пулемет, и люди исчезли под водой. Так погиб славный Исаев…

Стену огня и дыма пронизывали тысячи пулеметных трасс и град автоматных очередей, что подсказало: мы уже перед проволокой немцев. Справа впереди блеснули церковные кресты на колокольнях.

Тут к нам прибился Алексей Голосов — комбат 299-го полка. Он потерял своих и сбился с пути. Мы с ним обнялись и простились. Голосов, передвигаясь по-пластунски, исчез в стене дыма (в этом бою он погиб), я со своими продолжал сумасшедший бег. Попадались убитые наши, по двое-трое, но это были не трупы, это были бестелесные останки! Пустое обмундирование, без голов, пустые мешки с сапогами, даже без костей! Взрыв бризантного снаряда над головой — и человека нет, он уже «без вести пропавший». При взрыве такого снаряда температура достигает двух тысяч градусов, и человек испаряется мгновенно.

Мы наткнулись на проволочные заграждения, а наши, где-то еще дальше, уже в траншее противника, вели штыковой и огневой бой. Первыми проскочили к «рогаткам» с колючей проволокой Кузьменко и Хоробров. Разбросав их, они повели свои роты на траншеи между церковью и земляным валом. Там шел бой, а мы повисли на проволоке в пять рядов!

Половина 3-й роты Чиркова прорвалась туда, 2-я прошла прямо и наткнулась на «земляной» вал — стену из камня и бетона высотой с четырёхэтажный дом! Люди, кто успел, отхлынули назад и заняли у проволоки воронки от взрывов снарядов. Спас мой друг, начальник артиллерии полка Петр Наумов. Он, зная, видно, «секрет» штурма, догадался и дал команду своей батарее, чтобы сделать нам воронки, иначе я бы не писал этих строк…

На поле, гремящем молниями взрывов, опустился туманом пар и толовый газ. Видимость — 15 метров. Вот в этот момент командованию и надо было бы двинуть к нам отряд морских пехотинцев, ибо две наши роты, понятно, с потерями, но прорвались в город в проход между каменными стенами, вдоль шоссе, и завязали неравный бой, длившийся часа три.

Мы засели в воронке. Четверо с командиром роты Чирковым при пулёмете «Максим». Потом, не дождавшись подкрепления, а связь была порвана окончательно, я с остатками роты бросился к траншее, где уже были немцы. Завязалась продолжительная перестрелка. Немцы не дали нам поднять головы… И мой КП с остатками роты снова занял прежнюю позицию «по воронкам».

Батальоны Кальсина и Гайчени, атаковавшие в лоб, натолкнулись на каменные стены «земляного» вала и отхлынули назад, оставив на поле убитыми по одной трети батальонов, унося столько же ранеными. Батальоны отступили на исходное положение атаки. А почему бы им не идти в затылок нашему батальону? Тогда, может быть, прорыв был бы обеспечен на какое-то время, чтобы подтянуть резервы из дивизии.

Дым рассеялся. Поле перед проволокой было усеяно убитыми. Над нами закружился немецкий разведчик, знакомый нам по Лелявину, такой же «костыль». Самолет, видимо, произвел съемку, ушел, и минут через двадцать от Рождественской церкви из динамика раздались звуки вальса Штрауса! Мы слушаем музыку в воронке, наполовину заполненной выступившей подпочвенной водой, поскольку здесь близко река. Если вода ещё поднимется — нам смерть! В полулежачем положении, в грязи с головы до ног, будто земляные черви, роем края воронки, меся глину.

За валом в ближних зданиях, видно, наши ещё вели бой. Как они туда прорвались? Орлы там были… Слышна была сильная перестрелка: автоматная — немцев, винтовочная — наших. Потом и там всё затихло. Под пологом тумана наши успели вынести из немецких траншей раненого Хороброва и многих других. Здесь проявили геройство наши пулемётчики Матвеев и Кобзев, бойцы еще лелявинской закалки. Матвеев сунул ствол своего «Максима» в амбразуру фрицев и длинными очередями уничтожил их. Потом взялся за другой дот и также его подавил, потом вытянул пулемет на свою сторону. Кобзев уничтожил еще один, но был убит…

Тишина. Солнце греет. Вальс окончен. Слышим голос диктора с сильным акцентом: «Господа русские, переходите к нам. Вы обречены! Ваши командиры послали вас на смерть. Даем вам пьят-надцать минут… Смешаем с землёй…»

Прошли эти минуты. Начался артобстрел — кругом земля встала дыбом. Так минут десять. И снова… Теперь передавали песни Руслановой. Ее голос разносился над этим мертвым полем, на котором кое-где ещё были живые наши люди.

«Господа солдаты! Обещаем вам все блага. Бейте юдо-комиссаров, переходите к нам. Даем пьят-надцать минут!»

Снова нас буквально «полоскают» снарядами. Головы не высунуть — снайперы бьют со стены и колоколен церквей. Так продолжалось полдня. Снова и снова нас призывали:

«Убивайт командир, юдо-комиссар, переходите к нам! Нет — побьём всех!..»

Опять минуты на размышления, музыка и пальба наших из винтовок в сторону немецкого динамика!

Никто не сдался, только кто-то один впереди поднимал руку, чтобы немцы прострелили её…

Мы из своего «окопа» нет-нет выглядываем на секунду, чтобы уточнить: кто где из живых. Тут не зевай. Старший лейтенант Чирков, голубоглазый парень, поднял шанцевую лопатку вверх — звяк! Лопатка была выбита из руки с дыркой от пули. Время до темноты тянулось бесконечно! Вот когда день стал для нас врагом номер два…

Продолжение следует...

Автор - М.И.Сукнев.


Мои источники.

nick deni_didro

promo deni_didro november 15, 2015 10:14 41
Buy for 100 tokens
По мере появления новых мыслей и афоризмов буду добавлять их в данную статью. Моей Родине, которой я хочу совершенно другую судьбу. У истории короткая память, но длинные руки. Те, кто делают историю, не задумываются, что её ещё предстоит написать. (Т. Абдрахманов.) От жажды умираю над…

"Отставить разговоры! Вперёд и вверх, а там... Ведь это наши дроны — они помогут нам!"

АЛЕКСАНДР ЗИМОВСКИЙ

Над арабской мирной хатой
Гордо реет жид пархатый.

(Иосиф Бродский, «Представление»)

Сорокапятидневная война в Арцахе/Карабахе была необыкновенно насыщена информационно. И 98% информации составляли фейки. Поэтому я не стану заниматься анализом ура-патриотических сводок с одной и с другой стороны. А займусь фактами. Неопровержимый факт — небывалый масштаб применения БПЛА (больше, чем в любых других войнах на территории бывшего СССР). Старожилы не помнят, чтобы дроны применялись так массированно.

Использование Азербайджаном боевых дронов, закупленных у Турции и Израиля, полностью изменило баланс сил в этой войне. Масштабные боевые действия, начавшиеся 27 сентября, выходили далеко за линию непосредственного боевого соприкосновения войск. В общем-то нам повезло наблюдать прототип войны пятого поколения. Причем наблюдать со стороны, это важно.

Collapse )
"Отставить разговоры! Вперёд и вверх, а там... Ведь это наши дроны — они помогут нам!"
пегас.

Бриллиант из Якутии продали на торгах в Женеве за $26,6 млн.

Шерлок Холмс: «отбросьте невозможное-и самое невероятное окажется истиной».

«К числу непреходящих чувств относится удивление. Десять лет звучат дискуссии о мате – и продолжают поражать безмозглостью. Не остается сил верить Дарвину, что человек произошел от обезьяны, если родословная большинства с очевидностью упирается в дубовый пень…»
(М.Веллер).

"В дурдоме всегда диктуют пациенты. Задача врачей, вступать в спор не с самими больными, а их болезнями."
(Хямби-кант Муслим )


Вес «Призрака Розы» составляет 14,83 карата.


Источник: Reuters.

Collapse )

deni_didro