deni_didro (deni_didro) wrote,
deni_didro
deni_didro

Category:

Воспоминания журналиста об "Осетинской войне". (осторожно мат). Ч-5.

Стоп. Колонна резко, от кого-то прячась, прижимается вправо, а мы на БТРе заскакиваем налево, в поворот. Ротный на связи:
– Что там?
Слушает, слушает, поворачивается к Хрулеву:
– Пост там грузинский. Танк стоит.
Я вижу, как наш гранатометчик с РПГ‑7 пробирается вперед. За ним следом подносчик боеприпасов. Выцветший брезент сумки с гранатами виден сквозь кусты издалека. Прелестная штука! Моджахеды в Афганистане называли ее шайтан-труба. Вот сейчас мы познакомим закавказских товарищей с этой трубой поближе. Их коллеги-американцы испытали ее на себе сначала во Вьетнаме, еще в семидесятых годах прошлого века. А в Ираке даже дорога есть из аэропорта в Багдад – «Аллея РПГ‑7». Много потерь было у армии США на этой дороге. Уже в этом веке.
Шипения порохового заряда я не слышу. Разрыва тоже. Гранатометчики выходят на дорогу, машут нам, возвращаются. Командир полка Гостев прижимает к уху шлемофон и поворачивается к командующему:
– Они убежали все. Танк пустой, без экипажа.
Неплохой признак. Видать, волнуются парни, совсем не хотят с нами встречаться. БТР газует, выскакивает на дорогу. Мчим в прежнем порядке. Справа на обочине остается поваленная желто-красная стела «Цхинвал».
Еще один вражеский танк. Побросали технику! И вдруг вижу на нашей броне того самого осетина в панаме! Базаев, кажется! Его ж Кокойты назначил командовать своими передовыми отрядами! Растерял свое войско, видать.
«Чайка» объезжает танк, тормозит.
Ротный без команды соскакивает с БТРа, сжимая на ходу локтями раздувшуюся от магазинов «разгрузку», тяжко семенит к танку. Видно, что «разгрузка», будто свинцовая, давит его к земле. Сколько он в нее напихал? Ротный с трудом подтягивается, карабкается на танк. У меня спирает дыхание. Ну прям кино… Сейчас выскочит фашист, «та‑та‑та» из шмайсера…
Ничего такого не происходит. Ротный аккуратно заглядывает в настежь открытый люк. В правой руке у него граната. Он рвет чеку и бросает гранату в люк. Отчетливо слышу, как там, внутри, щелкает запал. Ротный спрыгивает.
Пыльные берцы его плашмя грохают об асфальт. Он бежит и машет рукой: «Вперед!». Внутри танка, под броней, еле слышно бухает взрыв. Из люка вырывается пламя. Можно было, конечно, и захватить этот танк. Но мы еще не доехали. Хрулев не желает терять ни секунды. Он подгоняет Гостева, подгоняет пехоту. И мы галсами мчимся по серпантину вниз, по большому склону.
Слева вдоль дороги – жесткий густой кустарник, за кустарником серый полутораметровый забор. Позади забора промзона. Дальше электроподстанция, вышки. С другой стороны, справа – крутой лесной склон. Летим, летим, летим… Перекресток. Резко бьем по тормозам. Заблудились? Вдали где-то бухает, а у нас тихо. И вдруг Базаев привстает на броне. Он громко кричит:
– Грузины!
У меня слабеют колени. Тело сдувается, как наскочивший на гвоздь пляжный матрас … Вот и встретились. Сквозь нашу колонну, прям между БМПшками перебегают дорогу люди в сером цифровом камуфляже. Морды черные, как в саже – грим тактический. Это не пехтура, это спецназ какой-то. Мысли крутятся в черепной коробке, как в миксере. Может, наши? ГРУшники? ВДВ? 45‑й полк? Они вечно как напялят на себя, не разберешь, чужой или свой. И тут Базаев начинает стрелять. Он палит от бедра, очередями. Зачем? Эти люди нам ничего не сделали! А они все бегут и бегут. Им тяжело. Они гремят амуницией. Котелки, автоматы, фляги… Наши все поголовно открывают огонь. Трескотня заполняет уши. Мы, как по команде, с «Чайки» соскакиваем на асфальт. Страх проходит, тело становится легким и сильным. Мне кажется, что я могу запросто взять и перемахнуть через БТР. Я вижу не только то, что находится прямо передо мной, – отслеживаю картинку на 360 градусов одновременно. Серые силуэты вокруг. Черт, сколько их? Вспышки выстрелов. Бухают взрывы гранат. И рядом, и впереди, и там, откуда мы только что прикатили, в тылу. Особенно много фигурок на лесном склоне, среди деревьев. По нам стреляют из стоящих рядом домов. Я прячусь за БТРом, хотя непонятно, с какой стороны лучше присесть. Меня трясет за плечо Уклейн. Голос у него абсолютно спокойный, громкий и четкий, можно сказать, автоматический. Он говорит и жестикулирует перед моим носом вытянутой ровной ладонью. Как будто рубит ей.
– Оператор ранен. Две пули.
Теперь слышу себя. Отвечаю без интонации. Как робот:
– Оказывай помощь. Где камера?
– Вот.
Принимаю от Уклейна Divicam, падаю на обочину. Прячусь за БТРовское колесо. Перед глазами жесткая, выгоревшая под солнцем трава. Прям солома. Сквозь стебельки вижу: УАЗик, шипя колесами, покачивается, как на волнах – тонет! Пара секунд – и он опускается на обода. Колесам конец, прострелили. Леня лежит на асфальте, у переднего бампера. На спине. Уклейн склонился над ним. Вокруг на корточках трое наших. Строчат из автоматов влево и вправо. Прикрывают. А вот Базаев рядом стоит в полный рост. Заговоренный! Он уже не лупит веером. Резко разворачиваясь, делает по два выстрела то в одну, то в другую сторону! Бьет прицельно, как по тарелочкам на соревнованиях по стендовой стрельбе. Вот это боец!
Я наблюдаю за всем этим действом сквозь видоискатель камеры. Пытаюсь снимать. Вдруг БТР фыркает газом и прокатывается вперед. Пусть неважная, но все ж была защита – и та уезжает! Я кричу:
– Куда! Стой!
И БТР останавливается! В таком-то грохоте мой писк услышали. Лязгает люк, из-под него появляется рука с автоматом. Дуло медленно шарит своим черным срезом по ближайшим кустам, плюется короткими очередями. Стрелка я не вижу, он там, внутри, под броней.
Опять хватаюсь за камеру. Господи, ну какая же я бестолочь! Даже не знаю, на какую кнопку нажать! Рядом Сокирко.
– Витя, умеешь снимать?
– Не-а!
Витя отвечает беспечно, как будто я ему предлагаю глотнуть пивка. А стрекотня вокруг нарастает. Метрах в пятнадцати, по нашей стороне, землю вспарывают два взрыва. Неглубоко, чиркашом. Осколки вперемешку с землей брызгами улетают куда-то в район подстанции. Это гранатометом бьют, по «Чайке». Со склона. А специалисты у них не ахти! С сорока метров попасть не могут. Еще один взрыв, совсем близко, у кормы БТРа, рядом с лежащим на траве Леней (когда успели перетащить?). Уклейн сидит на заднице, колени согнуты. Мотает из стороны в сторону головой, прижимает к ушам ладони, открывает-закрывает рот. По-моему, его оглушило. Он и так ни хрена правым ухом не слышит еще с Афганистана. Звукооператор… Без звука.
Настырно высовываю из-под колес объектив. Что там у меня получается?.. Но снимать надо в любом случае – это моя обязанность. Сколько раз было: возвращаются группы на базу. Возбужденные! «Под обстрел попали, жарко было…» – «А кадры где?» – «Да ты что, там не до этого было» – «Эге… Тогда и не было ничего!»
Грузины уже метрах в десяти от нас, прям через перекресток, в кювете. Три бойца. Экипированы аккуратно. Каски. Морды обмазаны. Попеременно, как птенцы из гнезда, выныривают из кювета и палят в разные стороны. Я вдруг кричу:
– Гранату! Гранату!
Во мне чешется незнакомый азарт. Напали? Миротворцев долбите? Сейчас мы вам наваляем! Сзади меня кто-то, хрюкнув от усердия, швыряет гранату. Видать, с задержкой в руке, профессионально – чтоб они отбросить ее от себя не успели. Взрыватель летящей гранаты щелкает почти над моей головой. Совсем негромкий хлопок. Стрелков, всех троих, взрывом подбрасывает вертикально вверх. Метра на полтора. На землю они возвращаются уже безвольными куклами. Перебегаю к ним в кювет. Грузины лежат друг на друге, внахлест, раскинув расслабленно руки. Бухаюсь рядом, разглядываю. Так… Следов повреждения тел нет. Крови тоже нет. Но они мертвые, явно мертвые. Автоматы АК. Не родные какие-то, черные. И магазины черные. Один разбит, выскочившая из него пружина, разжавшись, мелко дрожит. На ремнях фляги. Пластмассовые, обтянутые серым сукном. Лица у стрелков тоже серые, можно сказать земляные. Глаза открыты. Готовы. Меня не смущает такое соседство. Это когда где-нибудь в Москве видишь на асфальте, на проезжей части тело, прикрытое простыней, – жутко. Шел человек на работу. Или с работы. И вдруг бац… А здесь война. Убитые на поле боя смотрятся… Как сказать… В общем, понятно! Гармонично смотрятся они, гармонично.
Рядом со мной грузно плюхается Хрулев. Секунды две-три он оглядывается по сторонам. Потом кряхтит, встает на одно колено и стреляет из автомата, короткими очередями, отсекая по два патрона. Минута, здесь уже и Уклейн, и Леня, и артиллерист, авианаводчик, еще какой-то солдат, потом еще один военный, вроде прапорщик, и Сокирко с Коцем. Игорь Васильевич хлопочет вокруг оператора. Плечо у того уже перебинтовано. На плотной белой повязке большое пятно крови. Уклейн поворачивается к прапорщику:
– Промедол есть?
– Да!
– Коли! Ему коли!
Показывает на Леню. Лицо у звукооператора жесткое. Видно, что если его не послушаются, он заставит.
– Я не умею…
– Эх ты, вояка. Давай сюда!
Уклейн поднимает перед глазами тюбик с наркотиком, колдует над ним мгновение, а потом лихо тычет иглой Лене в бедро. Прям через джинсы.
– Ах ты! Больно!
– Ничего, ничего! Сейчас прикайфуешь!
Ни Ротного, ни командира полка я в кювете не вижу. Базаева тоже нет. Ни БМП, ни пехоты. Передовая рота ускакала вперед. Если высунуться из кювета, видно, как впереди, по направлению к верхнему городку миротворцев, в двухэтажных кварталах идет бой. Гремят пушки, бьют пулеметы. От взрывов подлетают вверх куски бетона, доски какие-то, листы железа. Так. Наши пробиваются-таки на спасенье своих. Арьергардная рота отступила.
Да… Осиротели мы, застряли на этом долбаном перекрестке. Колонна, как бельевая веревка, не выдержала, лопнула прямо посередине. Аккурат там, где мы остались. И перспектива наша малопонятна. Связи, я так понял, нет. Во всяком случае мой телефон не работает. Человека с рацией я тоже поблизости не наблюдаю. Остается надеяться, что военные вдруг забеспокоятся: «А где же командарм? И командира полка нету». И тогда, может быть, начнут поиски. Может быть… А может и не быть. Сейчас по нам стреляют с двух сторон. Со склона, из-за елок, метров с двадцати. И в доме двухэтажном они засели. Тоже потрескивают автоматами. Пока не страшно. Пехота наша рядом. Спасут…
Я ложусь на пологий скат кювета. Жду изменения ситуации. Проходит минута. Или две? Или полчаса? Бездействие мне надоедает. Переворачиваюсь на живот. Потихоньку выглядываю из кювета. Что там снаружи творится? Хрулев все стреляет. Артиллерист, авианаводчик и прапорщик тоже. Ротного не вижу, слышу только его автомат – он строчит левее, за кучкой погибших грузин. Прямо напротив кювета по склону пробегает грузин. Оглядывается, палит несколько раз в нашу сторону. Хрулев дает по нему очередь. Грузин поскальзывается, грудью налетает на заграждение из сетки-рабицы, путается в ней. Хрулев поднимается чуть выше, дает еще очередь. Грузин клюет носом и повисает на заграждении. Метрах в десяти из нашего же кювета, из кустов, выскакивает еще один грузинский солдат. Так глухарь неожиданно выпархивает из-под ног охотника. Он пытается перебежать дорогу. Хрулев стреляет. Бедолага падает, лицом врезаясь в дорогу. Я слышу, как глухо стукается об асфальт его голова в каске. Он лежит неподвижно секунды три. Потом медленно переворачивается на спину. Одна рука на груди, другая откинута в сторону. Убит. Я замечаю еще несколько безжизненных тел с той стороны дороги, на обочине. Та же серо-зеленая форма, те же измазанные сажей лица. Не наши. Враги.
Леня лежит на скате кювета. Лицом вверх. Курит. Пули пролетают прямо над его головой. Он не обращает на них никакого внимания. Пускает дым плотной струйкой, вертикально вверх, задирая при этом подбородок. Чудодейственный промедол! Наверное, Леонсио сейчас не здесь, а на пляже. Где-нибудь во Флориде. Или у себя в Рязани, на Оке. Мысленно. А на самом деле он, как и все мы, в полной жопе. Связи ни с кем нет. Командир полка Гостев наверняка занят боем. Ему не до нас. А мы… Хрен его знает, что мы.
Переползаю через мертвых грузин в конец кювета, к перекрестку. Угол забора отбит. Его пролеты, огибая подстанцию, вдоль дороги уходят в город. Заглядываю в дыру. Кусты. Ветки торчат, касаясь моего носа. За ними ничего не видно. Рядом солдат. Боже мой! Да ему лет пятнадцать! Лицо чумазое! Бронежилет велик, висит прям до колен. Российская военная угроза, блин… Солдат вместе со мной всматривается в провал в заборе. И вдруг, не отводя от кустов глаз, он кричит:
– Товарищ командующий! Там кто-то есть!
– Ну так стреляй. Чего ждешь?
Солдат не к месту проявляет какой-то непонятный мне гуманизм. Он еще секунд пятнадцать глядит в заросли, потом по-детски, петухом, вопит прямо у меня под ухом:
– Руки вверх!
О боже! Из куста, меньше, чем в метре от меня, вдруг вырастает поясная фигура. Грузин. Каска. Ненашенский камуфляж. Лицо в зелено-черных полосах. Мама, это коммандос! Он похож на тех троих, мертвых, которые лежат за углом. Только этот живой. Не стреляет, сдается! Руки, как в фильме про немцев, подняты вверх. Бац – пуля делает ему дырочку правее носа, в щеке. Он заваливается назад. Я, хлопая глазами, поворачивают к солдату. Запасы гуманизма у того неожиданно кончились.
– Ты что ж, сучонок, делаешь!
Я уже мысленно допросил этого пленного. Уже придумал, как его, милого, в случае чего менять будем. А тот его хлопнул!
Боец не обращает на меня никакого внимания. Он снова кричит:
– Руки вверх!
Из кустов показывается еще одна фигура. В таком же опрятном обмундировании. И лицо измазано. Опять коммандос, и опять от его глаз до моих не более метра. Бац – пуля бьет в переносицу. Чуть брызгает кровь. Грузин, открыв рот, мелькая белым, не измазанным кадыком, падает на спину. Боец, матерясь, высаживает в кусты весь свой магазин. Молчим. Не смотрим друг на друга. Потом я трогаю бойца за плечо. Аккуратно, как больного, прошу:
– Ты посиди здесь, покарауль. Чтоб нас с тылу никто не замочил! Ладно?
Боец кивает, все так же не отводя глаз от кустов. Шарит в подсумке, вытягивает запасной магазин, втыкает его в автомат. Я переползаю за угол. Леня курит, остальные стреляют. Вдруг Хрулев вскрикивает. Стонет. К нему подползает Уклейн:
– Что, товарищ командующий?
– Уххх! Попали в меня…
Уклейн, взявшись за каблук, стягивает с Хрулева туфлю. Носок намокает, меняя зеленый цвет на бордовый. Нога вздувается на глазах. Как будто под кожей у Хрулева вместо ступни вырастает валенок. Уклейн, само спокойствие, накладывает повязку. Командующий стонет, но не кричит. Я ловлю себя на мысли – жалко туфлю. Брошенная Уклейным, она укатывается на дно кювета. Генеральская… Шитая по заказу…
Я переворачиваюсь на спину. Лежу и смотрю в небо. Господи… Был у меня недели две назад разговор. Ну как разговор… Обращение к Богу. Так, без повода, но по делу. Господи, молил я, не дай мне помереть в постели, мучаясь от болезни. Как мой батя от рака три года назад. Позволь погибнуть в бою. Позволь, говорил я…
И вот сейчас оно и вспомнилось, мое обращение. Просто так, безо всяких эмоций подумалось: неужели все? Пришел мой конец. Вот здесь, в этом самом кювете. Правда, я просил у Бога, чтоб меня застрелил снайпер. В восемьдесят два года. Но видимо, что-то там наверху не срослось.
– Командир!
Вообще-то по военно-учетной специальности я политработник. «Замполлитр». Но Уклейн зовет меня именно так, «командир». Ну что ж, я всегда отзываюсь. Вот и сейчас он отвлекает меня. Не дает подумать о вечном. Машет рукой: мол, подползай!
Маленькое производственное совещание. На повестке дня вопрос: «Как не дать дуба?». Вперед пробираться – смысла нет. Оставаться здесь? Тоже. Я предлагаю: надо как-то пройти назад. Но! Дорога простреливается. Ползти по кустам, вдоль забора? Опасно. Кусты густые, через них ничего не видно. Грузин впереди, должно быть, немеряно. Если идти и стрелять перед собой, гранаты бросать… А вдруг там наши засели? Своих убьем! Да кто б там ни был. Возьмут да и ответят нам из всех стволов! Мало не покажется. Но, с другой стороны… Надо ведь как-то раненых выносить… Сколько они еще продержатся?
Молчание. Ротный хлопает по коленке рукой, встает. Я поднимаюсь следом. А дальше все, как на замедленной пленке. Впереди спина Ротного, стянутая разгрузкой. Идем, скрипим колючками по камуфляжу. Делаем шагов, может, десять… Ротный не кричит, а скорее громко подает сигнал:
– Грузины!
И тут же начинает стрелять. Слышу, как клацает затвор его автомата. Он поливает свинцом все впереди. Я вижу две каски в кустах. Метрах в двух. Прям перед нами, чуть ниже, сидят или стоят на коленях. Тоже стреляют. Ротный в них, прикрывая меня своим корпусом, они в него. Дуэль. Ой! Нога моя дергается и неестественно выворачивается… Как будто к щиколотке привязали один конец веревки, а к «КамАЗу» другой, и тот газанул изо всех сил. Делаю в воздухе оборот назад. Падаю на спину, переворачиваюсь на грудь. Челюсть моя трясется. То ли от страха, то ли от дикого напряжения. Ползу обратно к своим. Ползу, срезая кусты плечами, головой. Стрельба резко стихает. Кто-то из наших бросает гранату. Взрыватель щелкает над головой, взрыв ухает метрах в десяти, в кустах. Ротный не возвращается. Как звать-то его? Даже окликнуть не могу. Ранен? Убит? А грузины? Тоже? Сколько их еще там, в зарослях? Быстро, как ящерица, переползаю по трупам час назад убиенных врагов. Кювет мне кажется теперь уютной квартиркой. Ложусь на грудь. Переглядываемся с Уклейном. Пожимаю плечами, он кривит губы в ответ. Ноге становится тесно в кроссовке. Что-то там жжет и хлюпает. Как будто в лужу ступил или в арык с водой провалился. Нас обстреливают с новой силой. Пули щелкают об забор у нас за спиной. Теперь командующий, как и Леня, бесполезное тело. «Трехсотый». Лежит на спине поперек кювета. Тяжело дышит. Уклейн рядом:
– Товарищ командующий, может, действительно, сделать укол?
– Промедол? Нет, не надо. Где командир полка?
– Да нет его здесь. Может вперед ушел, к головной роте.
Вдруг раздается лязг гусениц. Со стороны тыла, от остановки с подбитыми танками в нашу сторону летит БМП. Чья? Грузинская? Даже подбить ее нечем. БМП со скрежетом тормозит рядом. Напротив Леонсио и Хрулева. Разворачивается к нам носом. И начинает долбить из пушки и из пулемета куда-то за наши спины. За серый забор. Уклейн и я, как матросы-сигнальщики на корабле, крутим руками, делаем экипажу знаки: мол, давай, родной! Давай, милый! Развернись к нам кормой! Пули щелкают по корпусу, как крупный град. Но чудо! БМП поворачивается. Не прекращая стрельбы. Сначала кормой, потом разворачивается в обратную сторону, гусеницами вычерчивая на асфальте круг.
Мы с Уклейном кидаем в броню камни. Булыжники. Да кто там услышит! Пули отлетают от БМП в стороны, визжат. У меня мелькает мысль. Я ж старший! Как там? «Командир»! А раз так, должен принять решение. И не обязательно мне самому его выполнять. Смотрю на Уклейна. Кричу:
– Надо открыть задние двери!
Подумаешь… Всего-то. Выскочить на густо простреливаемую дорогу и отворить люки в десантный отсек. Это можно сделать. Если раньше тебя не убьют. Уклейн внимательно глядит мне в глаза. Поднимает вверх свой указательный палец. Качает им из стороны в сторону. Мне стыдно. Я посылаю друга… Так нельзя. Выдыхаю, как перед полным стаканом водки. Вскакиваю. Один прыжок – и я повисаю на ручке правой дверцы. Отворяю. Десантный отсек пустой. Слева от меня кто-то вскрывает левую дверцу. Базаев! Он не обращает на меня внимания. Уже стреляет куда-то вперед. Как и прежде, не прячась, не пригибаясь, игнорируя противника всем своим видом. Уклейн выволакивает на дорогу Леню. Заталкиваем его в левый отсек. Я сбегаю в кювет, хватаю камеру. Возвращаюсь к машине. Кидаю ее, как болванку, вглубь другого отсека. Уклейн и авианаводчик под руки выводят командующего. Тот пыхтит, старается идти сам. В отсек!
Ныряю следом. Базаев машет нам на прощание. Закрывает за нами люки, сам спрыгивает в кювет. Рывок – и мы у остановки, у подбитых танков. Механик, выглядывая из люка, что-то кому-то докладывает. Я слышу:
– В госпиталь!
БМП летит вверх. Подтянувшись на скобе, я смотрю в триплекс. Так, едем по тому самому серпантину, по которому спускались сюда пару часов назад. Сгоревший танк. Тот, который поджег Ротный. Ротный… Я должен был его вытащить! Хотя бы мертвого. А я его там оставил. Оставил. А может, он и не погиб вовсе? Откуда тогда за нами БМП пришла? Откуда они там, сзади, узнали, что нас надо эвакуировать? Да нет, живой, конечно живой. Живой!
Я лежу головой к корме. Хрулев – «валетом», головой вперед. Его раненая нога у меня на груди. Я уже весь в генеральской крови. Механик-водитель и наводчик впереди за стальной переборкой. Выскакиваем на поле. Уклейн стоит, высунувшись по пояс наружу. Кричу ему:
– Правильно едем?

Вместо ответа Игорь Васильевич лупит своим кулачищем по задраенному люку водителя. Бум-бум! Бум-бум! Да куда там! Разве слышно в таком грохоте? Осматриваюсь. На внутренней части корпуса, от меня справа, закреплена часть банника
[30]
. На нем жгут. Разматываю. Накладываю на ногу командующего.

Через минуту он стонет:
– Саня! Больно! Размотай к такой-то матери!
– Так кровью истечете, товарищ генерал!
– Больно!
Шарю вокруг. Нахожу смотанную портупею. Она шире, чем жгут. Снова перетягиваю хрулевскую ногу. Он стонет. Из соседнего отсека выглядывает Уклейн.
– Саня! У меня промедол. Ты как?
Мне больно. Нога увеличилась в два раза. А ступни я уже не чувствую. Боль пульсирует где-то в колене.
– А командующий?
– Да он вроде это… Я предлагал. Он не хочет…
– Товарищ генерал! Промедольчику!
– Нет. Я же сказал, нет.
– Игорь, я тогда тоже не буду.
Тут Леня закуривает сигарету и капризным тоном интересуется:
– Ну, мы скоро приедем?
Никто не отвечает. Я тоже. Боюсь обматерить. Ослик, блин, из мультика «Шрек»: «Скоро приедем? Скоро приедем?» А мы вообще куда? Что-то ландшафты кругом незнакомые.
– Так мы правильно едем или нет?
Хрулев со стоном подтягивается на руках, приподнимается на одной ноге и высовывается наружу.
– Не туда! Игорь, давай экипаж!
Уклейн опять стучит по люку рукой. Бесполезно, матросы задраились, «подлодка на дне». Так можно и в Тбилиси прискакать. Вот там будут рады. Сам командующий пожаловал. Нда… Отстегиваю часть банника и протягиваю ее Уклейну. Тот молотит деревяшкой по люку. Скрежет. Появляется механ.
– Ты куда едешь?
– Да хрен его знает! Вроде правильно!
– А кто с тобой еще?
– Наводчик. Двое нас.
Хрулев крутится в люке уже на все триста шестьдесят градусов.
– Левее давай, вот в этот овраг. Где кладбище? Стой! Назад! Выруливай опять на дорогу.
Уклейн участвует в прокладке маршрута:
– Товарищ генерал, не туда. Мы вот здесь спускались.
– Я говорю тебе, разворачиваемся.
Опять выезжаем на поле. Наблюдаем движущийся в нашу сторону танк.
– Танк, товарищ командующий, танк!
Мама родная! Все. Танк. Да для него километр расстояния – это ближе, чем сто метров для снайпера. Один выстрел – и мы перед вратами рая. На приеме у Святого Петра. А может, нам сразу в ад? Хрулев кряхтит от боли, но присутствия духа не теряет. Он скачет по дну десантного отсека на одной ноге, поджав раненую, как девчонки это делают на асфальте, во время игры в «классики». Генерала даже охватывает азарт.
– Так. Стой. Туда. Ага, вот оно, кладбище. Вот сюда!
Грузины не отстают. Мы – жертва, танкисты – охотники. БМП, ломая заборы, вылетает прямо к крутому подъему. Знакомая местность! Ехали мы тут, ехали!
Уклейн вдруг начинает колотить банником «механа» по шлемофону. Хрулев вскидывается:
– Игорь, ты что!
Звукооператор не обращает внимания. Командует экипажем.
– Движок не глуши! Как тебя? Павлов? Горючее есть? Есть… Ты с автоматом? Автомат есть, спрашиваю? Есть… Давай Павлов, спрыгивай, и десять метров вперед. Занимай позицию! А ты, наводчик, вниз на десять метров. По моей команде сбор!
Хрулев молча наблюдает за этим маневром. Уклейн кивает в сторону верхушки горы:
– Подъем резкий. Движок перегреем. Надо остыть…
Командующий усмехается:
– Ну давай, командуй…

Продолжение следует, вся статья по адресу: https://my.mail.ru/community/istoriamira/7DF57BA152D70E52.html

Tags: ВДВ, Война всё спишет, Герои современной России., Красная армия всех сильней., Тайны истории. Новая история, мифы истории., революция
Subscribe

promo deni_didro november 15, 2015 10:14 46
Buy for 100 tokens
По мере появления новых мыслей и афоризмов буду добавлять их в данную статью. Моей Родине, которой я хочу совершенно другую судьбу. У истории короткая память, но длинные руки. Те, кто делают историю, не задумываются, что её ещё предстоит написать. (Т. Абдрахманов.) От жажды умираю над…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments