deni_didro (deni_didro) wrote,
deni_didro
deni_didro

Categories:

Воспоминания журналиста об "Осетинской войне". (осторожно мат). Ч-7.

Эх, осетины вы мои, осетины! Если бы мы попали сразу в Москву или в Питер… Разве было бы нам уделено такое внимание? Я имею в виду гражданских людей. Да что нам – всем раненым. Люди идут валом. Официальные делегации, неофициальные. В коридоре стоит стол. Он завален конфетами, пирожными, пирогами. Все, что приносят нам в палату, мы отправляем бойцам. Это похоже на ритуал. Заходят, скажем, женщины. Несут традиционный набор: три пирога, курицу, сок. Ставят на тумбочку. Разговор о нашем здоровье, слова благодарности. Как только делегация отчаливает, я отщипываю у курицы гузку и кричу:
– Дневальный!
Заглядывает санитар.
– Уноси на стол!
Полчаса-час и снова:
– Дневальный, уноси!
Каждому из нас периодически ставят капельницы. Сейчас медпродукт потребляет Леонсио.
– Что там тебе все время капают?
– Не знаю, от микробов, сказали.
«От микробов…» Если бы не оказался в госпитале позавчера светило, нейрохирург из Ростова, склеил бы наш Леня ласты! Две дырки в артерии. Хорошо, тут же на стол. И достали откуда-то из паха целый кусок вены, вшили. Сейчас в порядке. Только вот пальцы на правой руке не двигаются, нерв перебит. Ходячее пособие «О вреде выхода на работу на день раньше положенного». Ну поехал бы тогда с нами кто-то другой. Он бы и лежал сейчас рядом со мной на госпитальной койке под капельницей.
А Леня, неподвижно растянувшись под капельницей, вещает Уклейну.
– Сейчас был на перевязке. Лежу на столе, а у меня там, в паху кто-то копается, что-то поправляет. Гляжу – врач. Дама. Блондинка. Красивая-красивая! И тут, ребята, природа стала брать свое! Врачиха как увидела, аж отпрянула!
– Напугал…
– Да нет, смутил. Ну и отвернулся, мол, ничего не произошло. Лежу, балдею тайком. А потом глаза-то открываю, а меня уже другая, старушка перевязывает! Божий одуванчик. Лет сто с виду. Мачта, естественно, сразу упала.
– Эх, Леня… Не уважаешь ты старушек.
– Зато ты, Игорь Васильевич, уважаешь.
– Но-но! Это ж дружба.
Чаще всего мы общаемся с нашей сестрой-хозяйкой. Зовут ее Мамыра. Ничего грубого, просто так слышится. Мама Ира, на самом деле. В госпитале она с 94‑го года. Для нее Южная Осетия – третья война. Чечня раз, Чечня два. И теперь эта. Как ее назовут, войну? Цхинвальская? Осетинская? По телеку слышал, политики говорят «пятидневная». Мамыра вздыхает: «Жалко раненых». Кажется, она вообще не спит. Моет, драит, утки носит. Правильно, спасти, пулю вытащить, ливер зашить – это почти все. Почти. Остается – выходить. Вот она, Мамыра, и выхаживает.
Четвертая койка в нашей палате сначала была пуста. Вчера принесли умирающего осетина. Осколком разодран бок. Ранена печень. Ополченец. Удивительно, как он продолжает находиться в сознании. Доктор наш, Глухарь-Аверин, шепотом предупредил:
– Плохой он, может того…
– Чего того?
– Умереть может, вот чего.
Ночью осетин стал кричать. Прибежала дежурная смена.
– Что случилось?
– Сестра, вынесите меня в коридор!
– Зачем?
Осетин махнул в мою сторону.
– Хочу в срок умереть. Вот этот храпит, я раньше времени сдохну от его храпа.
Раненого перенесли в соседнюю палату. К утру он «ушел». Потом на койке оказался пожилой мужчина. Раненый горожанин, из Цхинвала.
– Гаглоев! Сейчас будем вам ставить капельницу!
Я оживился.
– Знаю я одного Гаглоева, Андрея. Он начальник инженерной службы пятьдесят восьмой армии.
– Так это мой сын.
Отца Андрея Гаглоева, как выздоравливающего, вскорости перевели. Однажды, когда я очнулся, у моей кровати сидела дама. Со сна я никак не мог вспомнить, где я ее видел…
– Саша, я Люда Косабиева, Жорика жена. Он сейчас на юге, воюет. А с вами мой папа теперь лежит. Ранили его в Цхинвале.
Как тесен мир. Не весь, конечно, а только тот, в котором я работаю и живу. С Жориком я познакомился в 2002 году. Офицер, пехотинец. Было дело в Чечне – мы блокировали Саади-хутор, по-нашему Комсомольское. Жора там был. Он повел свой взвод со стороны села Тангичу. Подъехали, команда «К машине»! Один боец спрыгнул и тут же попал на «лепесток», на противопехотную мину. Ступню отхватило. Спрыгнул следующий – та же история. Двое слезли и попытались вытащить раненых. Им тоже оторвало по ноге. И тогда спрыгнул Жора. Приземлился на обе ноги и на руку. Да так неудачно, что оторвало ногу, выбило глаз и оторвало на руке палец. Всех раненых срочно погрузили на самолет. Тот полетел в столицу. Два раза по пути совершали посадку. Снимали тяжелораненых, которых могли не довезти. Жора пролежал восемь месяцев в госпитале. Люда на раскладушке рядом. Потом обратно в родной 503‑й полк. Дальше служба: ротный, начштаба танкового батальона, академия Фрунзе, начопер
[32]
Буйнакской бригады. Без ноги, без руки, без глаза. Что там наши ранения? Так, царапины.
А сам Жорик – кударец. Родом из Южной Осетии. Я ему говорю: «А что ты такой белый? Осетины разве русоволосые есть?». Он: «И осетины такими бывают». Акцент у него, как у горного пастуха. А потом мать призналась. Ему призналась: «Белорус ты, Жора! Маленьким мальчиком, еще при Союзе, я из детдома тебя взяла в Минске». Вот так. Сейчас Жорик Касабиев, по тревоге поднятый, с грузинами воюет. А его тесть в нашей палате лежит.
Дни в госпитале текут, как сгущенка. Сладко, но медленно. Поток посетителей не спадает. Виктор Германович Казанцев заходил. Генерал армии. Командующий округом, еще недавно и командующий ОГВ(С)
[33]
в Чечне. Серега Таболов бывает, мой друг, директор Северо-Осетинского телевидения.
Как-то он посетил госпиталь в минуты моих размышлений. Я как раз изучал парк моих костылей. Как олигархи дорогие машины, я теперь коплю костыли. У меня есть французские с подлокотниками, есть ортопедические алюминиевые четырехупорные, пластмассовые браслетные есть, и т. д. и т. п. Поприносили мне, знаете, гуманитарной помощи. И вот я решаю теперь, на каких костылях мне проскакать и «нанести гидроудар»
[34]. Табол на секунду задумывается и рекомендует: «Давай-ка, Санек, на классике!». И поскакал я в туалет на обычных костылях, деревянных.
Приезжал тут Гоша Куценко. Сорвался со съемок из Питера. Без шума, без, как говорят в войсках, «вещей всяких пушистых». Зашел в каждую палату. У каждой койки посидел, поговорил с каждым раненым. Пожалел, поддержал. А вот вчера вдруг – ураган! Прям вихрь какой-то! Влетает в наши владения большая толпа. Все в новеньком хрустящем камуфляже, почему-то в ментовском, черно-бело-сером. Три видеокамеры, пять фотоаппаратов и человечек какой-то прилизанный в центре. Вспышки «бляцают»! Объективы во все стороны косятся. Без общения, без задушевных бесед, в каждую палату влетели, заняли позу, снялись – и бегом дальше! Уклейн скорчил гримасу.
– Что это было?
– Бизнесмен какой-то. Из Сибири. Свое почтение раненым запечатлел.
– Да… Каких только клоунов не бывает.
Сегодня Уклейн водил Лосева на прогулку. Оба ходячие же. Это я прыгающий. Как раз доставили новую порцию раненых. Один паренек лежал на носилках в приемном покое. Голова, как воздушный шар. Вздулась. Говорят, в его бронемашину угодил снаряд. Уклейн Лосеву объяснил свою версию:
– Видишь, Леня? Укусит тебя клещ – голова такая же будет.
Собственно, сказал и забыл. Только Леня запомнил. После прогулки он долго ворочался в своей койке. Воздух всасывал через зубы стиснутые, охал, ахал, а потом как взвоет!
– Нашел! Клещ!
Вся работа в госпитале остановилась. Над операционными столами погас свет! Хирурги, кардиологи, травматологи – все метнулись к нам. Леня обнаружил впившееся в мошонку опасное насекомое. И верещал, пока в палату не ворвался наш Аверин-Глухарь. Белый халат, колпак, на лице марлевая повязка, а руках длинные такие ножницы с загогулиной, как у хоккейной клюшки. Что-то покрутил наш доктор в яйцах у потерпевшего… И спас Леонсио! И еще дал честное слово, что голова у того не распухнет. Никогда.
Вот так и лежал я в госпитале, чувствуя себя все лучше и лучше. Пока однажды утром не включил телевизор. «Сегодня Волгоград прощается с Героем России майором Ветчиновым, погибшим…» С заваленного венками портрета на меня спокойно, почти равнодушно смотрел Ротный. Он все-таки умер. А я… Скотина я, просто скотина. Уехал и не вывез его. Оставил одного под кустом.
3
Это потом я узнаю, как 135‑й полк воевал. Не пробившись к нашим, он, все равно сделал дело. Отвлек на себя грузин, атаковавших городок миротворцев. В первые же минуты боя Гостев услышит в наушниках:
– Первый! Командир роты тяжело ранен. Принимаю командование на себя.
– Ты кто?
– Сержант Васильев.
Позже в грудь старшины срочной службы Фаломкина угодит пуля. Маленькое отверстие впереди и вырванный из спины кусок мяса. Булькающее кровью пробитое легкое. Капитан-медик будет накладывать на рану повязку, когда к старшине подойдет Гостев.
– Ты че, Фаломкин! Ты че разлегся?
– Да не! Сейчас перемотают меня, товарищ полковник. Будем их мочить.
Через полгода Фаломкина и его земляка, механика-водителя Диму Павлова, спасшего нас и Хрулева, в его родном Лакинске Владимирской области выставят из военкомата.
– Кто? Какие ветераны войны? Какое удостоверение? Ну-ка брысь отсюда! Надо же, ходят, просят тут всякие…
Это потом Ухватов выведет всех живых миротворцев из Верхнего городка. Вырвет их из окружения, из-под огня. В сожженном, разрушенном гарнизоне останется лишь один человек. Неизвестный, упрямый. Подполковник. Он скажет: «Я останусь с убитыми, пока наши не придут и не помогут их унести».
Чуть позже Ухватов присядет у завернутого в спальный мешок убитого друга, Дэна. Потом соберет роту и отправится мстить. Полный решимости, он ворвется в грузинский город Гори. Пальмы, чистые улицы, побеленные бордюры… На центральной площади его встретит грузинский полицейский с белой повязкой на рукаве. Приложив ладонь к козырьку, он доложит:
– Я главный полицмейстер Гори. Вот там ювелирные магазины. Там вино, там продукты. – И тихо-тихо добавит: – Не убивайте никого, пожалуйста…
Ухватов плюнет с досады и повернет своих разведчиков обратно в Цхинвал.
Он не потеряет за пять дней войны ни одного своего офицера, ни одного сержанта, ни одного солдата. Его первым представят к Звезде Героя. Потом позвонят из Москвы. Доброжелатель. «Ваша медаль ушла на сторону за триста пятьдесят тысяч рублей». И если б не личное вмешательство Сергея Нарышкина, главы администрации президента, не видать бы ни разведчикам своих орденов, ни Ухватову Золотой Звезды.
Шесть человек из полка станут Героями. Из них живых – четверо. Через год-два они все добровольно уйдут из армии. И Ухватов тоже. Генерала Хрулева уволят, а боевой 135‑й Прохладнинский полк расформируют.
А в Цхинвале потом будут ругаться и ссориться: «Я герой! Нет, это я герой!». Русская пехота (кавказцы, татары, чеченцы, евреи, и мы, славяне, и т. п. и т. д.) не в счет.
Это потом вздувшиеся трупы врагов разденут до трусов. Гражданские мародеры.
А еще некоторое время спустя люди с совестью в Южной Осетии скажут: «Джава – наш позор»! Намекая на обвязанных пулеметными лентами ополченцев, отсиживавшихся в тылу.
Это потом у меня будут просить снятые Леней кадры, чтоб рассмотреть, кто же «дунул» от врага на перевал.
Свой город спасли те, кто остался. Осетины, которые с автоматами в руках, не зная будущего, рубились с грузинской пехотой, жгли их танки, мочили коммандос в городских развалинах. Простые кударцы, такие, как инженер-строитель Сос и профессиональный боксер Медведь, с которыми я штурмовал когда-то Паук, и которые в том августе опять «случайно» оказались в городе. Медведь, кстати, был при этом тяжело ранен, позже ушел в религию и был рукоположен в дьяконы. Воевали такие, как майор армии непризнанного государства Базаев. И, конечно, русская (кавказцы, татары, чеченцы, евреи и мы, славяне, и т. п. и т. д.) десантура, пехота, связисты, танкисты, артиллеристы, и – кого я еще не упомянул?
Это потом Ухватов соорудит в югоосетинских горах для своих вымотанных солдат походную баню. Выставит АРС (бочку с водой), натянет палатку, разобьет зону отдыха. Все из трофеев. И позволит, наконец, разведчикам чуть отдохнуть, расслабиться. Без вина и без араки. Но в один прекрасный момент он обнаружит в своем хозяйстве толпу веселых полковников, прибывших из Москвы. Услышит: «Эй, капитан! А-ну коньяка нам! И водичку в бане давай потеплее сделай!» Ухватов молча отправит АРС под откос. Выдернет из-под гостей взятые «напрокат» у грузин диваны и кресла, кинет в пропасть. Туда же отправит палатку. Столкнет с горы забранные у коммандос «Дефендер» и «Тойоту». Полковники пытались их присвоить.
Чуть позже, при пересечении российской границы, офицеры спецслужб будут раздевать разведчиков до трусов, обвиняя их в мародерке. И тогда Ухватов соберет в кучу все трофеи: взятые на складах противника берцы вместо истоптанных, ножи, разгрузки, какие-то мелочи солдатской экипировки, обольет бензином и подожжет.
На пятый день войны в Тбилиси приедет российский военный УАЗик. В нем будут только водитель и пассажир. Без охраны. Из УАЗика появится генерал. Он зайдет в парикмахерскую. Подстрижется, побреется, сбрызнется одеколоном. Затем, на улице обратится к ошеломленному тбилисскому полицейскому:
– Где тут ваш министр обороны, пригласите его сюда, пожалуйста.
Через полчаса подъедет кортеж. Солидный мужчина почти без акцента скажет:
– Замминистра обороны Грузии.
Приехавший генерал сделает шаг вперед.
– Я заместитель командующего Воздушно-десантными войсками России Беляев. Хватит. Давайте прекратим воевать. Договорились?
– Хватит… Договорились.
А потом в Цхинвал будет поступать гуманитарная помощь. Со всей России.
И вот как-то в город придет грузовик. С мукой, из Краснодара.
– Вот, ребята. Привезли вам!
Улыбчивые казаки будут жать руки угрюмым небритым горцам. Истертыми от грубой работы ладонями они собьют запоры и отвалят борта:
– Во! Разгружайте!
В ответ они услышат молчание. А потом, как нож в печень:
– Сами привезли, сами и разгружайте…
И будут кидать кубанцы друг другу сочащиеся мукою мешки. Отматерившись, они захлопнут с грохотом кузовные борта. Уедут и станут рассказывать землякам о странном к ним отношении.
А еще позже местные лихие парни начнут отбирать у солдатиков-освободителей мобильные телефоны. Прям на улицах восстанавливаемого Россией Цхинвала. Так вот сложится послевоенная югоосетинская жизнь…
Через год я узнаю о судьбе разведчика Риделя. Того, что кормил нас сухим пайком на высоте. Ухватов рванет в город, а Риделя оставит в резерве. Его одного и БРДМ. Раненых вытянуть, прийти на подмогу разведчикам, если что… Но. Едва наша колонна исчезнет вдали, на поляне появится неизвестный полковник.
– Ты кто?
– Сержант Ридель.
– Почему не в городе?
– Резерв.
– Трус!
– Командир роты…
– А ну прошел в город!
Ридель догонит колонну. Будет ставить на ручник машину, стрелять из пулемета, маневрировать, снова стрелять. Экипажа-то нет. А на отходе за БРДМом погонится вражеский танк. Одним точным выстрелом грузины вскроют машину, как консервную банку. Ридель, тяжело раненый, залитый собственной кровью, с выбитыми глазами, всю ночь простоит на коленях на пыльной дороге.
Потом в Ростовский госпиталь приедет жена Риделя Света. Ей скажут:
– Зайдите на склад. Получите новые берцы, камуфляжный костюм…
– Зачем, у нас есть.
– Новое! Хоронить-то в чем будете?
Хоронить не придется. Риделя отправят в Москву, в Бурденко. Выходят. Жена будет рядом. А потом они обвенчаются, Олег и Светлана. Армия и город Прохладный дадут инвалиду жилье. Пройдет год – и Ридель уйдет от супруги. Его командир роты, Ухватов, сделает все, чтоб вернуть своему сержанту зрение…
А через год на место боя 135‑го полка явятся два мужика. Русские, из Москвы. Они окажутся в Цхинвале почти случайно, приедут в командировку. Придут они с лопатами и с граблями. Поплюют на руки и скажут, обращаясь друг к другу:
– Ну что, начали?
– Давай, погнали!
Они выскребут из травы, из-под кустов весь мусор: бычки, пустые бутылки, использованные контрацептивы, гигиенические прокладки… Очистят землю, политую кровью. Потом на помощь придут дети осетинские, из соседней школы. Москвичи зальют бетоном небольшую площадку. В том самом месте, где погиб Ротный, Дэн – майор Денис Ветчинов. И будут им помогать все те, к кому они обратятся: местные осетины, начальники и обычные люди, приезжие дагестанские работяги, да все… Они водрузят на площадку огромный валун. А на следующий же день этот валун будет завален живыми цветами. Рядом встанут граненые стопки, наполненные прозрачной, как слеза, аракой, загорятся поминальные свечи.
Я отправлюсь в Южную Осетию к очередной годовщине. Увижу на подъезде к Цхинвалу, высоко на крутом горном склоне гордую, почти рейхстаговскую надпись: «Август 2008. Разведрота, 429 полк». И чуть ниже, другим шрифтом: «Залина, маникюр-педикюр. Тел: 8-928…» Да… История со временем обрастает глупостями, ложью и другой шелухой, сквозь которую пробраться к истине порой невозможно.
Tags: ВДВ, Война всё спишет, Герои современной России., Красная армия всех сильней, Тайны истории. Новая история, мифы истории., революция
Subscribe

promo deni_didro november 15, 2015 10:14 46
Buy for 100 tokens
По мере появления новых мыслей и афоризмов буду добавлять их в данную статью. Моей Родине, которой я хочу совершенно другую судьбу. У истории короткая память, но длинные руки. Те, кто делают историю, не задумываются, что её ещё предстоит написать. (Т. Абдрахманов.) От жажды умираю над…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments