deni_didro (deni_didro) wrote,
deni_didro
deni_didro

Category:
  • Mood:
  • Music:

Как царизм следил за писателями и литераторами и унижал их. Ч-1.

Если вам кажется, что за вами следят – это
ещё не значит, что у вас паранойя.
(народная мудрость.)

Родина там, где чувствуешь себя свободно.
(Абу Аль-Фарадж.)

«Автору удаётся всегда оставаться самим собой, если его ругают все фрики одновременно – значит, он держится верного курса. Не дай бог, если бы кто – нибудь из них похвалил…».
(Е.Сатановский.)




Пушкин с 1820 г. и до конца жизни находился под надзором полиции. И даже после смерти поэта разбираться в его бумагах «в помощь» Жуковскому царь послал жандармского генерал-майора Дубельта. Даже гроб с телом Пушкина из Петербурга в Святогорский монастырь был отправлен в сопровождении жандарма. В силу российской бюрократичности официально надзор за А.С. Пушкиным был прекращен в 1875 г.! Верно, это не опечатка.

Ну а реально охранка дольше всех следила за Львом Николаевичем Толстым.

24 ноября 1861 г. из Москвы в имение Толстого Ясную Поляну выехал студент Московского университета Алексей Соколов, состоящий под надзором полиции «ввиду прикосновенности к изданию и распространению запрещенных сочинений» (дело о прокламациях в «Великорусе», изданных Обручевым). Начальник 2-го округа корпуса жандармов Перьфильев предписал находившемуся в Тульской губернии штаб-офицеру Муратову установить за Соколовым «негласное наблюдение». С этого и началась 39-я часть дела «о революционном духе народа в России и о распространении по сему случаю возмутительных воззваний», посвященная специально Л.Н. Толстому.

Первые «агентурные» сведения о Толстом гласили, что в Ясной Поляне учреждены школы, в которых занимаются несколько студентов, «кои подвергались каким-либо случаям», и что сам граф, «человек умный и весьма замечательный в своих либеральных направлениях, очень усердно занимается распространением грамотности между крестьянами». Кроме того, в донесениях говорилось, что «у Толстого на собрании всех преподавателей была сказана речь, в которой много заимствовано из Великоруса», что «в Ясной Поляне поселился некто Елагин» и что там был литератор Якушкин, который, проезжая через Тульскую губернию, распространял воззвания.

На основании этих донесений управляющий Третьим отделением генерал Потапов, сделал ряд строжайших предписаний о секретном расследовании, которое не дало результатов. Речь «возмутительного содержания» так и не обнаружили, да и вообще выяснилось, что о ней даже «нет никаких слухов». Елагин через Тульскую губернию хотя и проезжал, но в Крапивенский уезд не заглядывал. Якушкин, оказалось, в Ясной Поляне был, но всего два дня, а относительно распространения им воззваний, по выражению полковника Муратова, «ничего особенного не слышно».

Московские жандармы решили прояснить ситуацию в Ясной Поляне с помощью секретного сотрудника – временно обязанного князя Долгорукого дворового человека Михайло Шипова, который «объявил желание следить за действиями графа Льва Николаевича Толстого и узнать отношение его к студентам университета, жившим у него под разными предлогами».

Рекомендованный Третьему отделению самим московским генерал-губернатором Тучковым, Шипов явился в январе 1862 г., имея «конфиденциальное письмо» от генерала Потапова к жандармскому штаб-офицеру по Московской губернии, полковнику Воейкову, которому заявил, что «имеет намерение сблизиться с лицами, занимающимися тайными литографиями и печатанием разных запрещенных сочинений» и в этих видах думает «объясниться с знакомым ему литографщиком и предложить нанять ему отдельную комнату, в которую поставит станок для означенной цели…».

Полковнику Воейкову «прожект» пришелся по душе, но для осуществления его Шипов спросил «для устройства сего… денег от 30 до 50 р». Полковник, не считая себя в праве «делать такие расходы», предложил агенту «сначала хорошенько удостовериться в справедливости начинаемого им дела», после чего обещал дать «на необходимые расходы».

Шипов, вполне уверенный «в справедливости» своих замыслов, не захотел ждать и предложил свои услуги местной полиции. Московский обер-полицмейстер граф Крейц направил его в распоряжение пристава городской части Шляхтина, занимавшегося розысками. К тому времени Шляхтин уже установил, что «граф Толстой, проживая в Москве, имел постоянные сношения со студентами, и у него весьма часто бывал студент Осфальд, который был впоследствии замешан в деле распространения “Великорусов”». Шляхтин, зная, что «граф Толстой сам много пишет», и полагая, что «может быть, он был редактором этого сочинения», приказал Шипову следить за Толстым даже и в том случае, если он будет проживать в Ясной Поляне, хотя последняя и находилась вне ведения столичной полиции.

Шипов под фамилией Зимин 17 февраля 1862 г. прибыл в Тулу, но вместо сбора информации ударился в загул. Пропив все деньги, Шипов 22 мая отправился в Москву, где оправдывался тем, что и Лев Николаевич 12 мая уехал в Москву. Но Толстой не остался в столице, а уехал в Тверь, а оттуда пароходом в Самару в степи – лечиться кумысом.

Шипова же в Москве арестовали. Чтобы отвертеться от обвинений в растрате казенных денег и срыве задания, агент начал фантазировать. Шипов заявил чиновнику особых поручений при генерал-губернаторе подполковнику Шеншину, что проживал в Туле три месяца и часто бывал в Ясной Поляне, где узнал, что «при графе находится более 20 студентов разных университетов и без всяких видов… На четвертой неделе прошедшего Великого поста привезены были к нему в имение из Москвы камни для литографии, шрифты, краска для печатания каких-то запрещённых книг, но, не знаю вследствие каких причин, печатание не состоялось, и все к оному принадлежности отправлены в другое имение, принадлежащее ему в Курской губернии, но потом предположено, чтобы раньше августа месяца работы не начинать… В числе показанных мною учителях находится ещё курьер, должность его состоит в частных поездках по трактам к Харькову и к Москве, также у его сиятельства часто бывают продавцы разного товара из Стародубенских слобод, которые у него иногда ночуют и живут по 1 и по 2 дня. Кроме ж всех сказанных, приёму бывает очень лично даже ближним соседям и знакомым. Также мне известно, что в августе месяце настоящего года предполагается у его сиятельства печатание какого-то манифеста по случаю тысячелетия России, и оный манифест был у них на просмот-рении и отправлен для чего-то за границу, но куда – мне неизвестно… К тому ж в доме его сиятельства из кабинета в канцелярии устроены потайные двери и лестницы, и вообще дом в ночное время всегда оберегается большим караулом… К этому имею присовокупить, что мной от господина подполковника Дмитрия Семеновича Шеншина с 1 февраля по настоящее время получено в разное время на расходы триста пятнадцать руб. серебром, о ста руб. из оных представлен отчет в феврале месяце. А в остальных тоже обязуюсь дать полный добросовестный отчет, если же вашему благородию угодно будет отложить до августа месяца вышеупомянутое дело, то обязуюсь содействовать к его наискорейшему открытию»[109].

Третье отделение стало разбираться в показаниях Шипова и решило произвести по его доносам особое расследование. Через неделю, 2 июля, жандармский полковник Дурново получил от шефа князя В.А. Долгорукова предписание, в котором, помимо прочего, говорилось: «Находя по настоящим обстоятельствам сведения эти важными и признавая необходимым удостовериться, в какой степени оные справедливы, я предписываю Вашему высокоблагородию отправиться в Тульскую и потом, если окажется нужным, в Курскую губернии и сделать надлежащее дознание по сему предмету».

И вот три тройки с жандармами под командованием Дурново прикатили в Ясную Поляну. Лев Николаевич, как мы уже знаем, в это время пил кумыс в самарских степях.

Жандармы приказали всем оставаться на местах. «Они искали типографские и литографические станки для перепечатывания прокламаций Герцена, которые Толстой “презирал и не имел терпения дочесть от скуки”. Обыск продолжался два дня, представляя собой “целое нашествие” – почтовые тройки с колокольчиками, подводы, исправник, становые, сотские, понятые, жандармы. В доме были раскрыты ящики столов, шкафов, комодов, сундуков, шкатулки. В конюшне ломом были подняты полы, в прудах сетью пытались выловить типографский станок, но вместо него попадались караси да раки. Школу перевернули “вверх дном”. Учителя-студенты были помещены во флигель. Жандармы тщательно простукали стены дома. Никаких тайн в нем не оказалось, потому что разбитная горничная Дуняша Орехова успела вовремя выбросить в крапиву толстовский портфель, в котором, возможно, хранились письма и фотографии Герцена, являвшегося persona nоn grata для царя. Отложенные при обыске документы были изъяты из жандармской папки все той же предусмотрительной Дуняшей»[110].

Вернувшись в Петербург, полковник Дурново предоставил шефу информацию об обыске. Он доложил, что в Ясной Поляне проживают только девять молодых людей, причем «все они имели свидетельство на жительство», ни у кого из них «предосудительного не оказалось». Лишь у студента Фон-Боля, управляющего имением, обнаружили выписку из журнала «Колокол».

В школах также, «кроме общеупотребительных учебных материалов и книг, ничего не найдено». Также «в доме графа Толстого, устроенном весьма просто, не оказалось ни потайных дверей и лестниц, ни литографских камней и телеграфа». В бумагах Толстого нашлось лишь несколько писем 1856 г. от Ивана Тургенева, по которым «можно было судить, что он находился в коротких отношениях с Герценом. Кроме того, при просмотре корреспонденции выяснилось, что в одном из собственноручных писем (от 25 января 1862 г., к Сердобольскому) Толстой жаловался на жившего у него студента Соколова, осуждая его за то, что любит заниматься литографией, слушает бредни Герцена, но делом не занимается».

В заключение Дурново пишет, что «с посторонними граф Толстой держит себя очень гордо и вообще восстановил против себя помещиков, так как, будучи прежде посредником, он оказывал особое пристрастие в пользу крестьян», обращение с которыми у графа «чрезвычайно просто, а с мальчиками, учащимися в школах, даже дружеское».

Третье отделение не решилось даже полностью доложить содержание рапорта полковника Дурново. Князь Долгоруков просто пометил: «Выписку из этого донесения я отправил государю императору 17 июля».

Возвратившись в Ясную Поляну, Толстой очень болезненно воспринял обыск и о нанесенном ему невыносимом оскорблении оповестил фрейлину А.А. Толстую: «Дела этого оставить я никак не хочу и не могу. Вся моя деятельность, в которой я нашел счастье и успокоенье, испорчена. Тетенька больна так, что не встает. Народ смотрит на меня уже не как на честного человека, – мнение, которое я заслуживал годами, а как на преступника, поджигателя или делателя фальшивой монеты, который только по плутоватости увернулся… Выхода мне нет другого, как получить такое же удовлетворение, как и оскорбление (поправить дело уже невозможно), или экспатриироваться, на что я твердо решился. К Герцену я не поеду; Герцен сам по себе, я сам по себе. Я и прятаться не стану. Я громко объявлю, что продаю именья, чтобы уехать из России, где нельзя знать минутой впереди, что меня и сестру, и жену, и мать не скуют и не высекут, – и уеду».

Толстой отправил письмо Александру II: «Ваше Величество. 6 июня жандармский штаб-офицер в сопровождении земских властей приехал во время моего отсутствия в моё имение. В доме моем жили во время вакации мои гости: студенты, сельские учителя мирового участка, которым я управлял, моя тётка и сестра моя. Жандармский офицер объявил учителям, что они арестованы, потребовал их вещи и бумаги. Обыск продолжался два дня, обысканы были: школа, подвалы и кладовая, ничего подозрительного, по словам жандармского офицера, не было найдено.

Кроме оскорбления, нанесённого моим гостям, найдено было нужным нанести то же оскорбление мне, моей тётке и моей сестре. Жандармский офицер пошёл обыскивать мой кабинет, в то время спальню моей сестры. На вопрос о том, на каком основании он поступает таким образом, жандармский офицер объявил словесно, что он действует по высочайшему повелению. Присутствие сопровождавших жандармских солдат и чиновников подтверждало его слова. Чиновники явились в спальню сестры, не оставили ни одной переписки, ни одного дневника непрочитанными и, уезжая, объявили моим гостям и семейству, что они свободны и что ничего подозрительного не было найдено. Следовательно, они были и наши судьи, и от них зависело объявить нас подозрительными и несвободными. Жандармский офицер прибавил, однако, что отъезд его ещё не должен окончательно успокаивать нас, он сказал: “каждый день мы можем приехать”.

Я считаю недостойным уверять Ваше Величество в незаслуженности нанесённого мне оскорбления. Все моё прошедшее, мои связи, моя открытая для всех деятельность по службе и народному образованию и, наконец, журнал, в котором выражены все мои задушевные убеждения, могли бы без употребления мер, разрушающих счастие и спокойствие людей, доказать каждому интересующемуся мною, что я не мог быть заговорщиком, составителем прокламаций, убийцей или поджигателем. Кроме оскорбления, подозрения в преступлении, кроме посрамления во мнении общества и того чувства вечной угрозы, под которой я присуждён жить и действовать, – посещение это совсем уронило меня во мнении народа, которым я дорожил, которого заслуживал годами и которое мне было необходимо по избранной мною деятельности основанию народных школ.

По свойственному человеку чувству я ищу, кого бы обвинить во всем случившемся со мной. Себя я не могу обвинить: я чувствую себя более правым, чем когда бы то ни было, ложного доносчика я не знаю, чиновников, судивших и оскорблявших меня, я тоже не могу обвинять: они повторяли несколько раз, что это делается не по их воле, а по высочайшему повелению.

Для того, чтобы быть всегда правым столь же в отношении моего правительства и особы Вашего Величества, я не могу и не хочу этому верить. Я думаю, что не может быть волею Вашего Величества, чтобы безвинные были наказываемы и чтобы правые постоянно жили под страхом оскорбления и наказания.

Для того, чтобы знать, кого упрекать во всем случившемся со мной, я решаюсь обратиться прямо к Вашему Величеству. Я прошу только о том, чтобы с имени Вашего Величества была снята возможность укоризны в несправедливости и чтобы были ежели не наказаны, то обличены виновные в злоупотреблении этого имени.

Вашего Величества верноподданный граф Лев Толстой.

22 августа 1862 года, Москва».

Я умышленно процитировал письмо полностью. Это письмо аристократа, несправедливо обиженного монархом. Но в России была не феодальная монархия западного типа, а нечто вроде Оттоманской империи или, как ее позже называл сам Толстой, «Кокандского ханства».

И это не я придумал. Тот же Павел I четко сформулировал государственное устройство Российской империи: «В России дворянин тот, с кем я говорю, и до тех пор, пока я делаю ему эту честь».

В России до 1917 г. царь мог позволить себе обращаться с аристократами так, как король в Англии или Франции не рисковал вести себя с лавочником.

Случай с Львом Толстым – не исключение.

Столыпина убили на глазах Николая II, но он не только не пожелал проститься на похоронах со своим премьером, а в самый день похорон плясал на балу в Симферополе. Императрица Александра Федоровна изволила поворачиваться спиной, когда к ней обращался следующий премьер В.Н. Коковцов. Александр III мог взять за шиворот министра, пригрозившего отставкой.

С министрами-холопами в расшитых золотом кафтанах оба Александра и Николай ничем не рисковали. А вот многие аристократы не терпели хамства, и безобидные светские болтуны становились врагами престола. Вспомним, что Петр Кропоткин и Петр Долгоруков были князьями Рюриковичами, не чета беспородным Романовым, которых тот же Долгоруков именовал Гольштейн-монгольской династией.

По поводу письма Толстого III Отделение представило всеподданнейший доклад, в котором имело глупость выставить причиной нанесенного Толстому «оскорбления» проживание у него студентов, занимавшихся преподаванием в школах «без ведома местного начальства». Дело кончилось тем, что в сентябре 1862 г. Толстому передали через тульского губернатора, что обыск в Ясной Поляне был вызван «разными неблагоприятными сведениями» и что «Его Величеству благоугодно, чтобы принятая мера не имела собственно для графа Толстого никаких последствий».

Толстой и так был склонен к критике правительства, но действия Департамента полиции окончательно рассорили его с самодержавием.

В 1896 г. Толстой в связи с арестом в Туле его последовательницы женщины-врача написал министру юстиции Н.В. Муравьеву письмо, где говорилось о «неразумности, бесполезности, жестокости мер, принимаемых правительством против лиц, которые распространяют его запрещённые сочинения», и просил «все меры наказания, устрашения или пресечения зла направить против того, кто считается виновником его». «Я заявляю вперед, – писал Толстой далее, – что буду не переставая, до самой смерти делать то, что правительство считает злом, а что я считаю священной перед Богом обязанностью».

В 1909 г. Толстой писал А.М. Бодянскому: «Ничто бы так вполне не удовлетворило меня и не дало бы мне такой радости, как именно то, чтобы меня посадили в тюрьму – вонючую, холодную, голодную».

Однако и Александр III, и Николай II не желали портить отношений с Европой, в первую очередь с Францией, и не рисковали трогать Льва Николаевича. Зато сотни тысяч рублей за полвека были истрачены на слежку за писателем.

Об операциях охранки против Льва Николаевича можно написать многотомное исследование. Я же ограничусь несколькими примерами.

18 сентября 1901 г. начальник Московского охранного отделения С.В. Зубатов отправил донесение начальнику Особого отдела Департамента полиции Л.А. Ратаеву:

«Вследствие письма от 17-го сентября за № 3057, имею честь уведомить Ваше Высокородие, что относительно встречи, устроенной Льву Толстому в г. Харькове, филеры сообщают следующее:

6 сентября Максим Мовшев Ливанский (кличка по Екатеринославску “Горбач”) в 6 час. вечера вышел из дому с неизвестной дамой (вероятно, с квартирной хозяйкой), с коей отправился на вокзал, где в это время собралось человек 50–60: студентов университетов, ветеринаров, технологов и часть штатских, которые ожидали поезда из Курска, пришедшего в 6 час. 50 мин. веч[ера]. В этом поезде находился граф Лев Толстой, ехавший в Крым, которого публика приветствовала криками: “Ура… да здравствует Лев Николаевич”, махая в это время фуражками и бросая их верх, при чем Толстой раскланивался из вагона с публикой; эта сцена продолжалась до самого отхода поезда, после чего толпа разошлась в разные стороны. Некоторые студенты входили в вагон, занимаемый Толстым и по выходе объясняли что-то публике. Перед приходом поезда собравшаяся публика делала какую-то подписку между собою на листе бумаги, передавая таковой один другому для росписи.

В манифестировавшей публике, из числа лиц, известных наблюдению, находились: Владимир Иванович Черныхов (кличка “Искрометный”), прапорщик запаса Даниил Григорьев Струшенко (“Пэснэ”) и студент, кличка “Петровский”. Полиции в это время на вокзале не было, а жандармы, видимо, ничего не предпринимали»[111].

В сентябре 1882 г. до Департамента полиции дошли сведения, что Лев Николаевич собирается из Ясной Поляны переехать в Москву. И вот из Петербурга в Москву летит циркуляр Департамента полиции за № 1202, предписывающий в случае приезда графа Толстого в Москву установить за ним наблюдение, «чтобы он не распространял здесь своего учения».

На основании этого циркуляра «пристав 1-го участка Хамовнической части Москвы Давыдов уже 4 октября 1882 года сообщал в Охранку, что Толстой приобрел “во вверенном ему участке собственный дом, куда и прибыл на жительство”. К рапорту пристав прилагал первую поднадзорную ведомость.

В апреле 1886 года Департаментом полиции “из совершенно негласных источников” были получены сведения, что в доме графа Толстого, проживающего в Москве, якобы имеется типография, где он печатает свои запрещенные сочинения. Действительно в этот период Россия была наводнена запрещенными гектографическими произведениями Льва Толстого. Директор Департамента полиции П. Дурново незамедлительно направил московскому обер-полицмейстеру А. Козлову секретное предписание, в котором требовал проверить “самым секретным образом, в какой мере изложенное известие заслуживает вероятия”. Генерал Козлов сообщил ему, что заявления о тайной типографии в доме графа Толстого поступали несколько раз, “но путем негласного наблюдения и секретных разведок известия эти не подтвердились”»[112].

И вот Департамент полиции летом 1886 г. отправляет в Ясную Поляну очередного шпиона, Федора Павловича Симона, недоучившегося студента Петербургского лесного института.

Симон заявился в Ясную Поляну вместе со своей невестой Зиной. Цель командировки агента – обнаружить тайную типографию в имении Толстого. Для начала Симон знакомится с сыном писателя гимназистом Ильей Львовичем. В конце концов Симону удалось познакомиться со Львом Николаевичем и втереться к нему в доверие. К нему быстро привыкли и принимали, по словам Ильи Львовича, «просто и ласково, как своего человека». Толстой быстро подружился с Симоном. Они вместе косили траву, рубили дрова, пахали землю. В Ясной Поляне Симон виделся и общался с друзьями и единомышленниками Льва Николаевича, которые гостили там. Был среди них и художник Н.Н. Ге, посетивший в начале августа Ясную Поляну и проживший там более месяца.

Осенью 1886 г. Симон уехал, а через год отправил Льву Николаевичу письмо, где признавался в слежке за писателем.

Любопытно, что после смерти Толстого жандармы стали следить за его женой. Нет, нет, я не шучу!

20 ноября 1910 г. директор Департамента полиции Н.П. Зуев отправил начальнику Московского охранного отделения П.П. Заварзину шифрованную телеграмму: «Господин Товарищ Министра (П.Г. Курлов) приказал вам немедленно командировать двух опытных толковых сотрудников в Ясную Поляну, где они должны посетить могилу Толстого и имение Черткова и выяснить характер сборищ, происходящих в Ясной Поляне и у Черткова. О последующем выяснении быстро доносить».

21 ноября полковник Заварзин отвечал Зуеву: «Исполнено. Сведения могут быть дней через пять». А 24 ноября Заварзин уже отправил эти «сведения» при следующем «совершенно секретном» докладе Зуеву: «Вследствие телеграммы вашей от 20 сего ноября за № 1334 имею честь представить при сем сведения о характере сборищ, происходящих в Ясной Поляне и у Черткова. Ввиду несомненного интереса, который представляет записка в изложении сотрудника “Блондинки”».

«Блондинка» была вхожа в дом Толстого, знакома с Софьей Андреевной и Александрой Львовной. «Блондинка» состояла в приятельских отношениях со всем окружением писателя, включая доктора Маковецкого, В.Г. Черткова и др.

«Блондинка» оказалась журналистом, сотрудником «Русского слова», а раньше «Киевской мысли» Иваном Яковлевичем Дриллихом. Начальник Московского охранного отделения полковник П.П. Заварзин лично завербовал Дриллиха и присвоил ему псевдоним «Блондинка».

Слежку за Владимиром Галактионовичем Короленко жандармы вели с 1876 г. сорок лет. Но в отличие от Толстого отношения Короленко с полицией закончились не со смертью писателя, а с упразднением Департамента полиции в 1917 г.

Короленко родился в 1853 г. в Житомире. Учился сначала в частном пансионе, потом поступил в житомирскую гимназию, откуда после перевода отца перешел в Ровенскую реальную гимназию. По окончании курса поступил в 1873 г. в Петербургский технологический институт; в 1873 г. перешел в московскую Петровскую земледельческую и лесную академию. В 1876 г. Короленко за участие в народнических студенческих кружках исключили из академии и выслали в Кронштадт под надзор полиции. Там он занимался репетиторством, был корректором в типографии, перепробовал ряд рабочих профессий.

По окончании срока ссылки Короленко возвратился в Петербург и в 1877 г. поступил в Горный институт. Тогда же Владимир Галактионович начинает свою литературная деятельность. В июле 1879 г. в петербургском журнале «Слово» публикуется первая новелла писателя «Эпизоды из жизни “искателя”».

О дальнейших взаимоотношениях Владимира Галактионовича с инакомыслящими повествует доклад судебного отдела Департамента полиции особому совещанию 24 мая 1882 г.:

«“В мае 1879 г. были получены сведения, что проживающие в С.-Петербурге отставной штаб-капитан Владимир Лесевич, студент медико-хирургической академии Николай Лашкарев, действительный студент Владимир Литошенко, мещанин Николай Липовский и дворяне – братья Илларион, Владимир и Юлиан Короленко в сообществе с главными революционными деятелями принимали участие по отпечатанию и распространению революционных изданий вольной типографии. Кроме того, имелось указание, что братья Короленко предполагали убить одного из секретных агентов, но не успели привести этого в исполнение вследствие принятых мер к охранению последнего от грозившей ему опасности. Между тем, по неимению юридических данных, все эти лица не могли быть привлечены не только к ответственности по суду, но даже к предварительному дознанию. Ввиду сего, с. – петербургский временный генерал-губернатор признал необходимым удалить этих лиц из столицы, и Владимир Короленко, в том же мае месяце, был выслан под надзор полиции в Вятскую губернию. В январе 1880 г. Короленко самовольно отлучился с места жительства, за что был предназначен (на основании высочайшего повеления 8 августа 1880 г.) к высылке в Восточную Сибирь; но сделанное об этом распоряжение отменено главным начальником верховной распорядительной комиссии и заменено высылкою Короленко в Пермскую губернию. Находясь в Перми, Короленко отказался в 1881 г. от принятия присяги на верность подданства государю императору. При этом, порицая распоряжения административной власти относительно высылки его в Вятскую губернию и Восточную Сибирь, добавил, что законным властям дано опасное право – право произвола и что жизнь доказала массою ужасающих фактов, насколько это право злоупотребляется. Произвол порождает разлад между законным требованием и требованием совести. Почему руководствуясь в данном случае указаниями совести, он заявляет отказ от принятия присяги в существующей форме. Ввиду сего, в июле месяце 1881 г. Короленко выслан в Восточную Сибирь и с 24 ноября поселен под надзор полиции в Амчинской слободе Якутского округа, с пособием в размере 72 р. в год”…

В Якутск В.Г. Короленко был привезен 24 ноября 1881 г., а 29 ноября того же года отправлен в Амчинскую слободу. 24 мая 1882 г. имело о нем суждение, по докладу судебного отдела Департамента полиции, особое совещание, образованное согласно ст. 34-й положения о государственной охране, и постановило оставить его под надзором полиции на 3 года, считая срок с 9 сентября 1881 г. В начале 1884 г. якутский губернатор, сообщая об одобрительном поведении Короленко, ходатайствовал о применении к нему п. 3 ст. XIX манифеста 15 мая 1883 г., и Департамента полиции 21 февраля 1884 г., в докладе особому совещанию, представлял “освободить Короленко от надзора полиции в том случае, если он примет верноподданническую присягу”. Особое совещание, однако, не согласилось с этим представлением и постановило “изъять Короленко от действия манифеста 15 мая 1883 г.”.

По истечении срока главного надзора полиции, 9 сентября 1884 г., сделано было распоряжение о воспрещении В.Г. Короленко жительства в местностях усиленной охраны»[113], в том числе в обеих столицах.

В январе 1885 г. Короленко прибывает в Нижний Новгород. В феврале 1885 г. его арестовали «по подозрению в преступной переписке с привлеченною к дознанию о государственном преступлении Юлией Поносовой, но ввиду того, что автором письма по исследованию оказался Владимир Бурцев, Короленко из-под стражи освобожден 11 февраля 1885 г.»[114].

24 октября 1885 г. Короленко через начальника Нижегородского губернского жандармского управления генерал-майора Познанского снова попросил разрешения выехать в Петербург по причине болезни мужа его сестры. Познанский в своей шифрованной телеграмме отмечал, что «Короленко ведет себя хорошо». Однако просьба Короленко не была удовлетворена.

В 1886 г. в Департаменте полиции стало известно, что у арестованного в феврале Бориса Оржиха было отобрано рекомендательное письмо на имя Короленко. С этих пор Владимир Галактионович попал под негласный контроль нижегородской полиции. Начальник Нижегородского губернского жандармского управления в том же 1886 году доносил, что Короленко «очень подозрителен в политическом отношении, но так умен, хитер и осторожен, что изобличить его в чем-то очень трудно. Квартира Короленко в Нижнем Новгороде служит как бы станцией для всех ссыльных, возвращающихся из Сибири, и сборным местом для неблагонадежных лиц, проживающих в Нижнем Новгороде»[115].

5 декабря 1886 г. Короленко прислал из Нижнего Новгорода директору Департамента полиции прошение следующего содержания: «В начале 1879 года я был выслан административно из С.-Петербурга, без объяснения причин, с отдачей под надзор полиции. В 1884 году окончился срок моей ссылки, и с тех пор вот уже два года я живу в Нижнем Новгороде, причем, хотя я и не подвергаюсь надзору, но мне воспрещено жительство в местах усиленной охраны и в столицах»[116].

В июле 1887 г. Короленко разрешили жительство в Москве, но Петербург для него был по-прежнему закрыт.

В конце 1889 г. Александр III, прочитав один из очерков Короленко, потребовал предоставить о нем сведения. 22 декабря того же года статский секретарь И.Н. Дурново составил для императора доклад, на котором Александр написал: «По всему этому видно, что личность Короленко весьма неблагонадежная, а не без таланта».

Соответственно, слежка за Короленко продолжалась.

В апреле 1892 г. в Департаменте полиции были получены сведения, что Короленко «в числе других неблагонадежных лиц был командирован в некоторые местности Нижегородской губернии, постигнутые неурожаем, для собрания сведений по продовольственному вопросу». Нижегородскому губернатору тогда сообщалось, что «возложение каких-либо обязанностей в столь щекотливом деле на лиц недостаточно благонадежных в политическом отношении представляется едва ли желательным и удобным».

В ноябре 1892 г. в Департамент полиции из Москвы поступили агентурные сведения, что «для октябрьской книжки журнала “Русская Мысль” была доставлена писателем Короленко статья о холере, озаглавленная: “По России”, которая, по цензурным условиям, не могла быть помещена в журнале»[117].

В конце концов полиции удалось пресечь злодейскую попытку революционеров предупредить население о страшной эпидемии.

В 1893 г. Короленко разрешили отправиться в поездку в США. Однако по сему поводу директор Департамента полиции генерал Н.И. Петров отправил письмо русскому консулу в Чикаго А.Е. Оларовскому: «Милостивый государь Александр Епиктетович. Сотрудничающий в нескольких повременных изданиях известный литератор Владимир Галактионов Короленко выезжает на днях, с паспортом, выданным нижегородским губернатором, на выставку в Чикаго. названный писатель, по имеющимся в виду Департамента полиции сведениям, отличаясь противоправительственным образом мыслей, хотя и не принимает главного в поисках членов преступных обществ, тем не менее, относится весьма сочувственно к успехам деятельности революционеров в России… В виду изложенного имею честь покорнейше просить вас, милостивый государь, не отказать принять меры по учреждению за деятельностью и сношениями Короленко в Америке негласного наблюдения и о всем, заслуживающем внимания, а равно о времени выезда не оставить меня уведомлением»[118].

Я умышленно даю длинные цитаты, дабы читатель оценил бардак в системах управления России. Едет в США писатель, не имеющий отношения к революционерам, но где-то кому-то сочувствующий. И посему глава русской дипломатической миссии должен устраивать за ним слежку.

Параллельно Петров направил указание секретному агенту Департамента полиции в США Владимиру Николаевичу Сергееву, где также требовал вести наблюдение за Короленко. Начиная с 19 августа 1893 г. Сергеев буквально по часам «освещал» своему начальству пребывание писателя в США.

После посещения Чикаго, 3 (15) сентября 1893 г. Короленко отправился в Нью-Йорк. Там за ним по поручению русского консула Ф. Ганзена было учреждено наблюдение сыскным агентством Пинкертона. О пребывании писателя в Нью-Йорке Ганзен писал 8 (20) сентября 1893 г. директору Департамента полиции Петрову: «Не успел я снестись с нашим консулом [в Чикаго. – А.Ш.], как Короленко прибыл в Нью-Йорк. Узнал я об этом в день его приезда, 3 (15) сентября, и сейчас же было установлено за ним наблюдение. Для этого я, конечно, мог воспользоваться только услугами детективов, подлинное донесение которых у сего прилагается»[119].

Вот выдержки из отчета агента Пинкертона о наблюдениях за Короленко, переведенного на русский язык старшим помощником делопроизводителя Департамента полиции А. Миллером:

«Сообщение нью-йоркского сыскного агентства Пинкертона, на имя управляющего консульством Г. Ганзена.
“Милостивый государь, наши агенты доносят следующее:
15 сент. 93 г. агенты H. W. B. и J. W. K. вышли в 4 ч. 30 м. из агентства и отправились к дому № 207 на 18 ул., – местопребывание Короленко, которого агент H. W. B. должен был указать агенту J. W. K.

Войдя в дом, агент H. W. B. встретил женщину лет 47, 5 ф. ростом, с бледножелтым цветом лица, светлыми глазами и седыми волосами, одетую в светлое коленкоровое платье. На вопрос агента, дома ли г. Короленко, женщина осведомилась об имени и роде занятий вошедшего. Агент сказал, что фамилия его Bruce и что он репортер. Тогда женщина сообщила, что г. Короленко очень занят укладкой вещей, так как ночью уезжает и что в 6 час. пополудни за его багажом приедет специальный фургон. Войдя в соседнюю комнату, женщина через несколько минут вернулась, сказав, что г. Короленко занят и не может принять “репортера”. Тогда последний заявил, что редакция приславшей его газеты крайне заинтересована иметь сведения о г. Короленко”»[120].

4 (16) сентября 1893 г. Короленко выехал на французском пароходе «La Gascogne» в Россию, через Францию и Австрию. 19 сентября русский консул в Тульче Чембидаки послал Азиатскому департаменту секретную телеграмму: «Прибыл сегодня сюда Короленко. Заведующий агентурою в Румынии и Болгарии подполковник Будзилович».

О, сколько хлопот доставил Владимир Галактионович бедным русским консулам!

22 сентября подполковник Будзилович доносил, что «В.Г. Короленко 22 сентября прибыл в Тульчу, откуда на другой же день с своей женою и врачом В. Ивановским отправились в Сарык, вблизи Тульчи, посетили там женский и мужской монастыри и через несколько дней намерены отправиться в Россию».

12 октября Будзилович сообщал, что «супруги Короленко 9 октября выехали из Тульчи на русском пароходе в Россию, причем их провожали до парохода: В. Ивановский, известный Ткач (Ткачев), эмигрант Фрунза и аптекарь Д. Милинеско».

На следующий день, 10 октября, чета Короленко прибыла в Одессу. Там Владимир Галактионович дал помощнику начальника жандармского управления расписку в том, что ему объявлено распоряжение Департамента полиции явиться в департамент, не заезжая в Нижний Новгород.

14 октября Короленко выехал из Одессы и через Киев 20 октября прибыл в Петербург, где был принят вице-директором Департамента полиции С.Э. Зволянским.

Писатель должен был дать отчет о всех своих действиях и контактах за границей. В свою очередь Короленко пожаловался Зволянскому «о крайне грубых приемах наблюдения за ним со стороны жандармского управления в Нижнем Новгороде, доходящих до нарушения его домашнего покоя, что вынуждало его даже несколько раз объясняться с генералом Познанским, объяснявшим ему эти случаи невежеством и неразвитием жандармских нижних чинов»[121].

Продолжение следует...

Nickname deni_didro registred!

Tags: no pasaran, terror, wanted!, welcome, Афёры., Бизнес на крови., Будущее., Воровство и бесспредел олигархов., Герои современной России., Гражданская война., Гражданская позиция., Идеи., Искусство., Кризис, Криминал., Курьёзы., Люди с Большой буквы., Мифы и мифотворчество., Мифы истории., Ну, Познавательно., Последний звонок., Правда и мифы, Путешествие., Спецслужбы., Статистика., Тайны истории., Террор., Угроза., авторитеты, агитация, гражданская война., история России., неПОЛИТКОРРЕКТНО, несправедливость, спасайся кто может.
Subscribe

promo deni_didro november 15, 2015 10:14 41
Buy for 100 tokens
По мере появления новых мыслей и афоризмов буду добавлять их в данную статью. Моей Родине, которой я хочу совершенно другую судьбу. У истории короткая память, но длинные руки. Те, кто делают историю, не задумываются, что её ещё предстоит написать. (Т. Абдрахманов.) От жажды умираю над…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments