deni_didro (deni_didro) wrote,
deni_didro
deni_didro

Categories:
  • Mood:
  • Music:

«Русский афганец», проблема самоидентификации. Ч-1.

Из двух зол будь меньшим.

Ближний : тот, кого нам предписано любить паче самого себя и который делает все, чтобы заставить нас ослушаться.

Ты помнишь дворец великанов,
В бассейне серебряных рыб,
Аллеи высоких платанов
И башни из каменных глыб?

Как конь золотистый у башен,
Играя, вставал на дыбы,
И белый чепрак был украшен
Узорами тонкой резьбы?

Ты помнишь, у облачных впадин
С тобою нашли мы карниз,
Где звезды, как горсть виноградин,
Стремительно падали вниз?
                               (Н.Гумилёв.)

Предисловие от Дени Дидро.
Рахматулло звали Алексеем.
  Как правило, эту сторону любой войны, не только Афганской, не любят поднимать официальные власти и гос. пропаганда. Проблему попавших в плен на войне и принявших чужую веру, либо идеологию и традиции русских солдат.
Их как бы нет в общественном самосознании. Они для российского общества, руками государства, превращаются в этаких мистеров иксов. Как отработанный никому не нужный материал, со словами: «мы вас туда не посылали». Тоже самое было и на двух Чеченских войнах, хочу вас заверить, полное пренебрежение нуждами попавших в плен и перенёсших все тяготы жестокого плена русских солдат. Ни о какой реабилитации речи даже не шло и не идёт.
На эту статью о бывшем простом русском солдате, попавшем в афганский плен, и с достоинством вынесшем все тяготы и невзгоды его, но столкнувшемся с абсолютным безразличием у себя на Родине, я наткнулся совершенно случайно. В одной очень  интересной книге  воспоминаний военного журналиста.
Откуда и хочу показать сейчас выдержки о нём – «русском афганце».

Февраль 2004 года. Наша съемочная группа в Афганистане, откуда ровно полтора десятка лет назад торжественно вывели советские воинские колонны, и командующий 40-й аримией генерал Громов, под прицелом кинокамер торжественно перешагнув границу, объявил: «За моей спиной не осталось ни одного солдата!»
Город Пули-Хумри. Протянувшийся почти на десять километров вдоль трассы Кабул — Мазари-Шариф. Здесь постоянно дислоцировались советские воинские части, контролировавшие важнейшую транспортную артерию страны. Теперь от «советского военного присутствия» остались только воспоминания — у каждого свои. В Афганистане хозяйничают военные из США и их союзники по Североатлантическому военному блоку. На юге собирают силы недобитые ещё талибы, чтобы в следующем году возобновить партизанскую войну.
Начавшийся 2004 год принесёт Афганистану много перемен — и видимых, и настоящих. Впервые в истории этой страны пройдут президентские выборы, на которых победит пуштун Хамид Карзай. В январе на Лойя джирга — собрание старейшин афганских племён — уже приняли новую Конституцию. Вскоре утвердят новый флаг и новый герб страны.
Заодно в 2004 году Афганистан установит двойной рекорд — соберёт самый большой урожай опиума в истории страны и мира, станет крупнейшим производителем героина — 87 процентов от мирового объёма — и его поставщиком на международный рынок наркотиков. В аналитических отчётах по борьбе с этим злом будут приводиться такие данные — 4 тысячи 200 метрических тонн опиума. При этом 5 метрических тонн героина или его эквивалента будут перехвачены в бывшем советском, а ныне независимом Таджикистане.
Вот на таком «радужном» фоне происходила наша тогдашняя командировка. Но нам было не до мировых проблем, мы делали своё телевизионное дело, готовили репортажи для информационной программы «Время» Первого канала. Проезжая мимо Пули-Хумри, остановились возле маленького дукана — так там называются магазины, чтобы купить воды. С оператором Романом Михайленко и ребятами из Союза воинов-интернационалистов подошли к прилавку и стали выбирать, какой напиток приобрести, как вдруг бородатый продавец в длинной афганской одежде, до этого молча прислушивавшийся к нашему диалогу, на чистом русском произнёс: Возьмите лучше фанту — вода здесь с непривычным для вас вкусом.
Мы остолбенели: Вы что — говорите по-русски? Где так хорошо научились нашему языку?
— В городе Отрадное Самарской области, — как-то странно глядя на нас, произнёс продавец-афганец.
— Вы там работали или в гостях были?
— Я там родился и вырос.
Только тут до нас дошло, что, несмотря на афганскую одежду и густую чёрную бороду, глаза у нашего собеседника русские да и черты лица явно не восточные. В глазах — затаённая печаль. Видно, что он давно привык сдерживать свои эмоции. Сразу мелькнула мысль — не один ли это из тех, кого ищет Комитет по делам воинов-интернационалистов?
Так и оказалось. Вернее, не совсем так. Судьба нашего нового знакомого, с одной стороны, была типичной для многих на той теперь уже далёкой войне, с другой — не укладывалась ни в какие привычные схемы.
Знакомясь, он назвал себя по-местному — Рахматулло. Потом, спохватившись, добавил, что на самом деле его зовут Алексеем. То есть раньше так звали, дома и в армии. А в плену получил новое имя, когда согласился принять ислам. Так было со всеми, кто хотел остаться в живых.
Предупреждая наши возможные вопросы, Алексей-Рахматулло сразу сказал, что родину не предавал, военных тайн не выдавал, в своих не стрелял и вообще на стороне душманов-моджахедов не воевал. Вообще представления о том, что каждый выживший в плену чем-то запятнал себя в глазах товарищей по службе и оказывал какие-то услуги непримиримой афганской оппозиции, сильно преувеличены и порождены прежде всего незнанием местной специфики. Хотя, конечно, всякое бывало — на войне без предательства не обходится. Но это не из его истории.
В таких ситуациях всегда заманчиво сказать, что мы были первыми людьми с Родины, из России, которых этот человек встретил за много лет пребывания на чужбине, что он уже забыл, как звучит родная речь, и многое ещё, что выжимает слезу из читателей и зрителей. Но это не так. Во-первых, Алексей-Рахматулло за годы плена не раз общался с такими же, как он, сменившими имена и судьбу, даже в Пули-Хумри такие есть. Во-вторых, десять лет назад, в 1994 году, он был на Родине, обнимал родителей и сестру, дышал воздухом своего детства и юности. Почему опять оказался в Афгане? Ну, это долгая история, сразу не расскажешь да и не поймёшь. Но мы, конечно же, упросили рассказать.


Если коротко, судьба Алексея Оленина выглядит так. Сначала всё было как у всех — родился в Отрадном, там и прожил до совершеннолетия. Ходил в школу, был октябрёнком, потом пионером, по достижении четырнадцати лет вступил в ряды Всесоюзного ленинского коммунистического союза молодёжи. Увлекался спортом, занимался в секциях тяжёлой атлетики и баскетбола. Когда пришло время призыва в армию, «откосить» не пытался, был уверен, что нормальный мужик должен через это пройти. В школьном учебно-производственном комбинате он получил специальность водителя грузовика. Наверное, поэтому его и призвали в автомобильные войска. Это было в 1981 году. И вскоре он оказался по документам в Туркестанском Краснознамённом военном округе, а на самом деле — за «речкой», как тогда говорили. В Афганистане.
Пока Алексей не дошёл до этой переломной черты своей судьбы, он говорил подробно, обстоятельно. Похоже, ему хотелось вернуть хотя бы в памяти свои молодые годы в Советском Союзе, и он вспоминал их с неприкрытой любовью. А потом нашего собеседника будто подменили — заговорил коротко, быстро, сухо. Перечислял значимые события жизни так, будто излагал какой-то отчёт.
В плен попал в конце 1982 года, когда до дембеля было рукой подать. Ему повезло — оказался у моджахедов, которые не отличались кровожадностью. Сначала был невольником, работником, батрачил на хозяев. Через несколько лет согласился стать мусульманином, к нему стали относиться иначе, хотя до конца своим так и не признали — да и до сих пор не признают.
Тем временем прошло много лет — больше десяти. Политическая ситуация менялась во всём мире, а в Афганистане и вокруг него — особенно. Наступил момент, когда моджахеды решили показать свою цивилизованность и лояльность к международному сообществу. Оленина вместе с группой советских пленных переправили в Пакистан, и премьер-министр этой страны Беназир Бхутто в торжественной обстановке вручила каждому из них по толстой пачке долларов — на отъезд домой. Их как бы освободили. Это было в 1994 году.
Через двенадцать долгих лет оказался он дома. Родные были не просто счастливы — они поверили в чудо, ведь никаких сведений о пропавшем без вести за всё это время до них не доходило. Но… Алексей решил, что должен вернуться в Афганистан. Причин было несколько, и главная из них — там, на далёкой жаркой земле его ждала невеста. Конечно, он собирался привезти её в Россию. То есть вернуться обратно к родным, в Отрадное, но опять вмешалась политика.
К тому времени, когда Рахматулло Оленин приехал за невестой, власть в стране захватили талибы — последователи учения, призывавшего к борьбе с неверными. Нет, ничего плохого своему единоверцу они не сделали, даже дом выделили, чтобы поддержать молодую семью. Но выехать из Афганистана, да ещё в Россию, стало чрезвычайно проблематично — практически невозможно, связаться с родными — тоже.
Алексей открыл свой маленький бизнес — тот самый дукан, у которого мы встретились, старался, как мог, содержать семью — к тому моменту, когда мы с ним познакомились, у них с женой появилась дочь, ей было почти три года.
Теперь талибов не было, правда, и дома тоже не было — его захватили не то представители новой власти, не то обыкновенные бандиты. Алексей готов был вернуться в Россию, и мы сразу же решили ему в этом помочь.
Связавшись со своим телевизионным начальством, безо всяких проблем получили «добро» на съёмку специального репортажа о судьбе нашего соотечественника. Потом таких репортажей было несколько, мы сблизились и сроднились с этим человеком. Показывали его возвращение домой, в Россию, в том же 2004 году — с женой и с дочкой. Рассказывали о том, как происходило обустройство на родной земле и нелёгкая адаптация к условиям той страны, откуда он уехал 18-летним мальчишкой, а вернулся зрелым мужчиной, которому пошёл пятый десяток. Так вышло, что на чужбине прожил дольше, чем на родине.
Вместе с нами и с ребятами из Комитета по делам воинов-интернационалистов он вновь отправился в Афганистан, чтобы помочь в возвращении своим друзьям. У них оказались свои взгляды на это, не во всём и не со всеми удалось достичь понимания. Это — отдельная и очень серьёзная тема, мы в фильме постарались обозначить её как можно чётче, насколько удалось — пусть судят зрители. Очень непростое дело — начать жить снова в немолодом уже возрасте, и далеко не всем оно оказывается по силам.
Так родился наш фильм. Алексей Оленин стал известен в России, о нём рассказывали и в центральной, и в региональной, и в местной прессе. Вернее, известным стало его имя, а судьба по-прежнему складывается непросто, и особенного участия в ней никто принимать не спешит. Мы продолжаем общаться с этим человеком и сейчас, чувствуем свою ответственность за него.
Война снаружи и изнутри.
Афганская военная эпопея в истории последнего десятилетия существования Советского Союза занимает совершенно особое место. Сравнить её не с чем. Поэтому и вызывает она множество толкований и споров, которые никак не утихнут и по сей день — что было правильно, что неправильно, нужно ли было вводить войска в эту южную страну или это было крупной политической ошибкой. Доходило до того, что ребят, вернувшихся из-за речки, сначала объявляли героями, воинами-интернационалистами, достойными наследниками фронтовиков Великой Отечественной, а потом кричали им в лицо: «У вас руки в крови!», «Вы участвовали в кровавой авантюре преступного режима!», «Мы вас туда не посылали» и многое другое.
Так получилось прежде всего из-за того, что Афганистан стал первой страной, в которую советские войска вошли открыто, под предлогом оказания «братской интернациональной помощи» молодой республике, избравшей, по принятой в ту пору политической терминологии, «некапиталистический путь развития». Хотя на самом деле таких стран было множество — говорят, что в двадцати двух государствах мира побывали советские солдаты и офицеры за сорок с лишним лет, отделяющих 9 мая 1945 года от конца 1991 года, когда СССР ушёл в небытие. Возможно, и эта цифра не окончательная — великая держава не могла себе позволить остаться в стороне ни от одного сколько-нибудь значимого вооружённого конфликта, как, впрочем, и её главный противник в холодной войне — Соединённые Штаты Америки.
Но ведь всё это делалось в обстановке строжайшей секретности — теперь это называется «информационным прикрытием». Сейчас, когда с некоторых тайн покровы сброшены, участники боёв в горячих точках всего мира вспоминают, что иной раз даже солдат срочной службы отправляли на помощь очередному «прогрессивному» режиму в гражданской одежде и брали с них подписку о неразглашении сведений о том, где они находились на самом деле. Сферой советских политических интересов был весь земной шар, и защита этих интересов — оправданных или не совсем — падала на плечи тех, кто был призван защищать Отечество, неважно, по призыву или по призванию.
Афганистан стал новой страницей в советской военной истории. О том, что наши войска вошли туда, было объявлено по всему миру. Сразу начались многочисленные протесты со стороны Запада и Востока, вылившиеся в итоге в беспрецедентный по масштабам бойкот Олимпийских игр, проходивших в Москве в 1980 году. И потом во многих политических баталиях на мировой арене решающим доводом становился такой: «Уберите свои войска из Афганистана — тогда будем договариваться!»
Но до полной открытости было всё равно очень далеко. Советским гражданам внушали, что их сыновья там всего лишь сажают деревья, благоустраивают города и кишлаки, охраняют мирный труд афганцев, вот и всё. Но у тех, кого туда направляли, никаких иллюзий не было — они понимали, что их везут на войну. Хотя в письмах родным тоже старались показывать свою армейскую жизнь безоблачной и безмятежной.
Воспитанные в СССР, они привыкли слышать о том, что мы живём в капиталистическом, то есть враждебном окружении, значит, должны быть готовы всегда встать на защиту своей Родины. Пусть даже далеко за её рубежами. О том, что от политики никуда не денешься, надо верить в линию КПСС, быть убеждённым ленинцем… Но что могли они, 18—19-летние, знать о каких-то глобальных мировых процессах, о том, что этот знойный и пыльный Афганистан входит в зону стратегических интересов крупнейших мировых держав. Да и зачем было забивать этим голову, пусть себе замполит старается, объясняет, у него служба такая. А им бы домой поскорее вернуться, семью увидеть, с друзьями встретиться и с той девчонкой, которой отправляют свои солдатские, без марки, письма.
Алексей Оленин всю свою службу прослужил в автобате. Стояли в северном предгорье Гиндукуша, возили грузы через перевал Саланг, ставший позже знаменитым. А тогда он был просто дальней и трудной дорогой через горы.
— Это было в провинции Баглан, — вспоминал Рахматулло. — Там располагалась наша пересылочная база. Из Союза грузы приходили, мы их развозили куда прикажут. Что интересно — среди водителей были призывники из республик Средней Азии, так некоторые из них специально машины портили, чтобы на ремонт уйти и в рейс не выходить. А наши ребята, с Волги, наоборот, напрашивались на выезды, и я тоже — хоть и страшновато было, но зато интересно, приятно становилось, что мы важные грузы везём, большое дело делаем.
Наступил ноябрь 1982 года. Уже не так долго оставалось до столь желанного дембеля — немногим больше четырёх месяцев. Уже скоро тот самый рубеж, которого так ждут в армии, — сто дней до приказа. Алексей уже предвкушал, как вернётся на гражданку, обдумывал, какие подарки привезёт родным и близким, — и не подозревал, что дорога домой растянется на долгие двадцать с лишним лет.


День 10 ноября военный водитель Оленин запомнил на всю жизнь.
— В тот день Брежнев умер. Мы как раз в Кабуле были, разгружались. Помню, нас построили, объявили минуту молчания. Потом сразу приказ — срочно возвращаться на базу.
Ночь застала колонну на склонах Саланга. «Урал» Оленина шёл замыкающим. Вспоминать о том, что тогда произошло, он не любит. Вроде бы глупо как-то получилось. Но на войне просто так ничего не случается.
— Мне нужно было в туалет, я терпел, пока мы прошли перевал, а внизу, у кафе, подумал, что уже безопасно, и вышел из машины, — вспоминает Алексей. Вышел, конечно, с оружием. Отошел с дороги за камень на обочине.
Его окружили восемь человек с автоматами. Он выстрелил в одного из них, но вышла осечка. Лишь позже он осознал, что это его спасло.
— Если бы не эта осечка, я застрелил бы кого-то из этих партизан — и меня бы убили. Но Бог рассудил иначе.
У него выбили автомат и сильно ударили прикладом по голове. Очнулся уже в горах. Понял, что попал в плен.
Среди «духов».
Алексей сказал нам, что до сих пор не понимает, почему его тогда не убили. Ведь он в первую же ночь, придя в себя после побоев, попытался бежать, но его заметил охранник и поднял весь лагерь по тревоге. Неудачливого беглеца отвели на камни рядом с лагерем, он уже приготовился к расстрелу, но ему лишь несколько раз сильно ударили камнем по ногам, чтобы ходить было трудно.
Когда ноги немного зажили, он попытался влезть в петлю — хотел повеситься. Не получилось — его опять избили и усилили за ним наблюдение. Несколько дней пленного продержали со связанными руками. Примерно в это же время в лагерь привели ещё одного пленного — афганца, кажется, коммуниста. Его расстреляли в тот же день. Алексея же опять оставили в живых.
— Я ждал, когда настанет мой черёд, — но в меня не стреляли. Я пытался спрашивать их по-английски, вспоминая школьные уроки, что со мной будет дальше? Они мне, как ни странно, отвечали по-русски: «Приедет большой командир».
Потом выяснилось, что эти бойцы выучили несколько русских выражений в то время, когда выменивали у наших солдат сигареты, а заодно и оружие.
«Большой командир» приехал ещё через несколько дней. Им оказался высокий и худой, совершенно седой мужчина — его можно было бы принять за старика, если бы не бодрые движения и очень живой взгляд. У него было сложное имя — Суфи Пуайнда Мохмад. Со временем Алексей понял, что своей жизнью он обязан именно этому человеку. Причины? Их могло быть несколько. Во-первых, отряд, имеющий пленного «шурави» — советского солдата, считался более авторитетным, чем другие. Во-вторых, Оленин оказался первым пленным, которого захватили в плен при участии сына «большого командира» — Мохаммада Ашарафа. Ему Алексей понравился — они даже подружились, если можно говорить о дружбе между хозяином и невольником. Это продолжалось недолго — через несколько месяцев сын «большого командира» погиб, и теперь отец продолжал оберегать пленного «шурави» от смерти, потому что он напоминал ему о сыне. Он контролировал весь окрестный район. Его боялись и слушались.
Обо всём этом он начал думать потом, а тогда его единственным собеседником мог быть только тот самый Мохаммад Ашараф — этот афганский парень учился в Кабульском университете и немного знал английский язык. Вот с ним пленный и общался — то с помощью английских слов, выученных в школе, то с помощью жестов. Со временем они стали не только понимать друг друга, но даже спорить.
— Вы пришли на нашу землю и говорите, что мы наемники, — говорил Мохаммад Алексею. — А мы защищаем себя, свою жизнь и свой народ. Мы хотим жить по-нашему, а не по-вашему.
Алексей спрашивал у нового товарища — что такое ислам? Тот охотно рассказывал. И пленному всё чаще приходила в голову мысль — если он, несмотря ни на что, до сих пор жив, значит, кто-то этого хочет. Кто? И как к нему обратиться?
Но всё это будет потом. А пока надо было научиться хотя бы понимать язык тех, кто вокруг тебя, и как-то с ними объясняться. Очевидно, что иначе здесь не прожить.
— Сначала, конечно, было трудно — вокруг тебя разговоры с утра до вечера, а ты ни слова не понимаешь. Голова от этого сильно болела, даже таблетки — мне иногда давали их — не помогали. Но прошло несколько месяцев, и я сам не заметил, как сначала стал различать отдельные слова в их речи, потом понимать смысл сказанного. Такое ощущение, будто в ушах сначала вата была и мешала слышать, а потом её вдруг вынули. Сам не заметил, как заговорил на языке, который (я это позже узнал) называется дари — он на фарси похож, по-нашему персидский или иранский.
Ещё Алексей говорил, что первое время на него приходили смотреть как на диковинку. Он был для афганцев из окружающих сёл чем-то вроде обезьяны. Некоторые удивлялись, почему у него нет шерсти и рогов, ведь русских представляли в пропагандистских рассказах родичами шайтана.

— Такую ерунду говорили местные селяне, что я не знал — смеяться или плакать. Спрашивали, правда ли, что русские едят ногами, а покойников в землю закапывают вниз головой, как морковку, и что в пищу мы употребляем нечистоты. Я им говорил в ответ — не слушайте всякие глупости, в России — в Советском Союзе — живут такие же люди, как и вы. Вас обманывают, чтобы вы стали бояться русских и ненавидеть их. Тогда я уже мог афганцам это объяснять на их языке. Вот так и началась моя первая борьба с моджахедами — идейная. И результаты были. В горах, где мы жили, практически не было нападений на наших ребят. Сначала изредка атаковали посты, потом вовсе перестали. Думаю, потому что я говорил афганцам — видите, шурави на вас не нападают, они пришли не убивать вас, а защищать.
Однажды мне предложили написать своим письмо. Сами предложили — не очень понимаю, зачем, видно, хотели в чём-то убедиться. Я согласился, написал. Попытался там указать, где я нахожусь. Некоторые афганцы немного знали русский язык, поэтому большую часть письма я постарался изложить жаргонными и нецензурными словечками — этому в школе не учат и не знакомый с нашими привычками ничего не поймёт. Не знаю, дошло ли это письмо в часть или нет — главное, что я его написал.
Тем временем Алексей после серьёзных раздумий окончательно решил принять ислам. Для него, как и для других пленных, воспитанных в духе атеизма и с детства слышавших, что никакого Бога нет, есть только поповские выдумки, это было важным шагом, но не вероотступничеством. Просто пришло время, когда он понял, что человека никто не может спасти, кроме Бога.
— Меня никто не заставлял. Просто я понял, что раз я еще не лежу в земле, значит, меня спасла какая-то сила. Я бы принял тогда любую веру, какая оказалась рядом. Я ведь раньше ничего не понимал: был пионером, комсомольцем, собирался вступить в партию. А в плену понял — без Бога жить нельзя. И сейчас я уверен — меня спас Бог, он дал мне силы выжить, не погибнуть и не сойти с ума.
— Теперь я навсегда останусь мусульманином, — говорил нам Алексей. — Это просто вера в Бога, а он един, и это главное. И Коран, и Библия проповедуют добро. Только кто-то живет по христианским законам, а мы — по мусульманским. В разное время держим пост, соблюдаем разные обряды. Идём в одном направлении, только разными путями.
Тем временем, пока Алексей Оленин, получивший теперь мусульманское имя Рахматулло — «Благодарный Аллаху», искал дорогу к Богу, большая политика шла своими путями. Председатель Революционного совета Демократической Республики Афганистан Бабрак Кармаль, встречаясь с корреспондентами ТАСС, заявлял, что правдивое и объективное информационное освещение событий «помогает афганскому народу в борьбе за независимость и территориальную целостность страны, помогает развитию и укреплению традиционной дружбы с народами Советского Союза».
Строительство светлого будущего в стране, население которой жило по законам средневекового феодализма, шло по известному образцу — пример брали с СССР. Кармаль не уставал говорить со всех трибун, что советские войска пришли для того, чтобы помочь законному правительству победить контрреволюцию, взращённую империалистами. Победа в этой борьбе обязательно будет за народом, который идёт за НДПА — Народно-демократической партией Афганистана.
В этой борьбе афганский народ потерял, по самым скромным подсчётам, не меньше двух миллионов человек. Вопрос о том, какая часть населения поддерживала просоветское и прокоммунистическое правительство Кармаля, теперь уже навсегда останется открытым. Для «шурави» было очевидно одно: если в городах власти НДПА ещё как-то управляют ситуацией, опираясь на свои и особенно советские воинские части, то в горах и в сельской местности — царство «непримиримых», там свои законы и представления о справедливости.
Рахматулло-Алексей говорил, что среди афганцев он всегда чувствовал себя как Робинзон Крузо на необитаемом острове. С той разницей, что тот совсем не видел людей и не общался с ними, а вокруг него людей было очень много, но все они — чужие.

На Родине же его записали в число «пропавших без вести». Этими словами завершалось его личное дело в части, где он проходил службу.
Хотя после того как он стал считаться мусульманином и даже, по его признанию, вызубрил пять страниц из Корана на арабском языке, ни слова там не понимая, отношение к нему заметно изменилось в лучшую сторону, окончательно своим для афганцев он так и не стал. За такими, как он, закреплялось прозвище «мухаджир». Когда-то так называли мусульман, которые в 622 году во времена пророка Мухаммеда переселились из Мекки в Медину. В то время они составляли элиту мусульманской общины. Дословное значение этого слова в переводе с арабского — «оставивший свои грехи». Так же называли мусульман, которые переселились в другую страну, чтобы сохранить свою веру. Постепенно этим словом стали обозначать странников, скитальцев, людей, потерявших свою родину. Конечно, в этом прозвище можно увидеть что-то почётное, но всё же тот, кто странствует, тот ещё никуда не пришёл, значит, не достиг полноценной жизни. Наверное, такое определение лучше всего отражает положение советских пленных на чужбине, как бы они к ней ни приспосабливались.
— Был случай, когда мне дали в руки автомат, — вспоминает Алексей-Рахматулло. — Он был снаряжен боевыми патронами, всё как надо. Сказали — пойдёшь с нами на разведку, ты теперь мусульманин, мы тебе доверяем, будешь в случае чего сам себя защищать. У меня сердце зашлось. Ведь пойдём к нашей части, значит, пара очередей по моим спутникам — и я свободен, опять окажусь среди своих! Только что-то мне подсказывало — всё это затеяно не просто так. Моджахеды давно воюют, они не такие простаки, чтобы вооружить человека, который сможет их запросто убить. Значит, здесь кроется какой-то подвох.
Так и вышло — когда мы вернулись и я отдал автомат, увидел на нём заметку. Оружие было без бойка и не могло стрелять. Меня просто ещё раз проверили — стал ли я истинно верующим или просто притворяюсь, чтобы жизнь спасти.
Алексей ещё говорил, что, видимо, многие ребята попали в эту ловушку и погибли. Ему приходилось слышать не раз о расправах с пленными «шурави». Был случай, когда моджахеды из двух банд забили пленного насмерть только потому, что не смогли его поделить, договориться, кому он будет принадлежать. Но строже всего карались попытки бежать. Рассказывали, что одного парня за это сожгли в бочке с бензином. Во время наших путешествий по стране с представителями Комитета воинов-интернационалистов мы видели могилу парня по имени Мохаммад Ислам — его русского имени никто из афганцев не знал. Он попытался уйти из кишлака, но был замечен, и его расстреляли, несмотря на то, что он давно стал мусульманином. Вообще от многих ребят, погибших в плену, не осталось имён. Нам показывали много таких могил. Помню парня Нурулло, который погиб и вовсе нелепо — во время проведения операции спецназа наших воздушно-десантных войск против отряда Гафур-хана, которому принадлежал этот пленный. Похоронили его как мусульманина по местному обряду.
Афганцы охотно помогали нам в поисках этих могил, но русских имён ребят не знали, а документов, конечно же, от них никаких не оставалось. Вот и получалось, что из категории «без вести пропавших» парни переходили в категорию «без вести найденных», становились неизвестными солдатами. К моменту вывода советских войск из Афганистана таких на учёте было более трёхсот человек.
Мир — свой или чужой?
Воинов-интернационалистов на советско-афганской границе встречали торжественно, все выпуски теленовостей посвящались этому. Рахматулло этого не видел и не слышал — там, где он жил, попросту не было электричества. Но о том, что шурави ушли, знал от афганцев. Шёл седьмой год его плена — по календарю 1989-й. И он ощутил непередаваемое чувство — если раньше оставалась хотя бы призрачная надежда вырваться из неволи, теперь не осталось никакой. Надежда ушла вместе с последней колонной советских войск.

Продолжение следует…

Ник deni_didro забит!

Tags: Азия., Военная История., Война всё спишет, Герои современной России., Кризис, Новейшая история., Правда и мифы, СССР, Тайны истории. Новая история, история России., мифы истории., память
Subscribe
promo deni_didro november 15, 2015 10:14 33
Buy for 100 tokens
По мере появления новых мыслей и афоризмов буду добавлять их в данную статью. Моей Родине, которой я хочу совершенно другую судьбу. У истории короткая память, но длинные руки. Те, кто делают историю, не задумываются, что её ещё предстоит написать. (Т. Абдрахманов.) От жажды умираю над…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment