deni_didro (deni_didro) wrote,
deni_didro
deni_didro

Category:
  • Mood:
  • Music:

Опалённые войной. Без вины виноватые.

Бесчеловечность : наиболее характерный признак человека.

Война : способ развязывания зубами политического узла, который не поддается языку.

Смерть не просит прощенья…
Есть всего две мишени,
Только две есть мишени,
мы с тобой, ты и я…
В черта, в душу и в Бога,
ну зачем их так много?
И сверкают штыков острия…
Страха нет, как ни странно,
но обидно так рано,
свежим утречком ранним
уходить по путям небытия…
           (Автор неизвестен).

Что рассказать вам о войне,
Что рассказать, ребята?
Она все время снится мне,
Смогу ль забыть когда-то?
                 (Иван Майборода.)

Предисловие от Дени Дидро.
   Их подвиг забыт, а сами они брошены государством и органами его представляющими, в забвение. Потому и уходят незаметно из жизни герои, той незнаменитой войны. Которые не дали душманам пройти на южное подвздошие России, ценою своих жизней. Причём среди них были, и в немалом количестве, жители нашей бывшей Средней Азии, которые из дорогих гостей, вмиг превратились политикой нашей компрадорской власти, разделяй и властвуй во всей красе, в гастрайбайтеров и изгоев. О них вообще и тогда уже н еупоминали. Вмиг позабыв, о недавней совместной Родине и совместном гражданстве, руками многочисленных, не понятно откуда взявшихся доморощенных «патриотов»-националистов-нациков.
  Горько мне наблюдать всё это.
  Хочу предложить вам, эту тяжёлую и грькую историю, которую я прочитал сам, с трудом она мне далась эмоцианально.

Ваня.
    Ваня плакал. Он ходил между развалинами и выл по-бабьи, иногда останавливался, затихал, прислушивался – и двигался дальше, по-детски всхлипывая, как от нехватки воздуха. Потом он вдруг садился на корточки, сцеплял пальцы в замок и, раскачиваясь на ступнях, начинал что-то быстро-быстро шептать, разговаривая то ли с ветром, то ли с окружающими горами. А может быть, с самим собой.
    Ване было за сорок. Приземистый мужичок, белая рубашка, заправленная в просторные серые брюки. Квадратный торс, кривоватые недлинные ноги в туфлях с мысками узкими, по какой-то давнишней моде. Голова у Вани была круглая и лысая, лишь слегка обрамленная недлинными рыжеватыми волосами. Под прямым мясистым носом – такого же цвета усы. Ваня плакал. Не стесняясь, вытирая большими кулаками свои чуть раскосые, безресничные, красные от слез глаза.
    Руины заросли травой и кустами. Незнающим людям не определить, что на их месте было. Небольшой кишлачок, разрушенный временем? Ферма какая? Или погранзастава, разбитая снарядами, взорванная лет двадцать назад?
   Ваня плакал, а я вспоминал, как сам оказался здесь – молодой и худой начинающий репортер со своим микрофоном наперевес. Тела пограничников тогда уже увезли, остался труп одного из нападавших. Он лежал в траве у самых ворот, под деревом. Безумная, ошалелая от канонады гнедая лошадь, цокая копытами, бродила вокруг, пугала меня, то и дело тыкаясь мокрой мордой в плечо и в шею. Развалины заставы еще дымились. Было трудно поверить в то, что произошло. А еще труднее в то, что я снова приеду сюда ровно через двадцать лет после боя.
Брат полка.
  Советский Союз кончился. Многие военные разъехались по домам. Армяне в Армению, молдаване в Молдавию, прибалты в Прибалтику и так далее. Не все, но многие. И пограничники уезжали. Офицеры, прапорщики. А Масюк вон остался, сколько ни звали на Украину. Как? Граница же. Ее охранять надо. Вот так же царская стража оставалась на Пяндже, когда в Российской империи и революция уже свершилась, и война гражданская была в самом разгаре. Они и с нарушителями воевали, и с басмачами. Пока на помощь не пришли сотрудники ОГПУ. А теперь? На афганскую границу присылают в подмогу командированных. И быстренько развозят по всей границе. Путаница, конечно, неразбериха.
   Однажды к начальнику двенадцатой заставы Московского погранотряда Михаилу Майбороде приехал родной брат Иван. В гости. Из Липецка. Парень был молодой, веселый, можно сказать, хулиганистый. Но прижился. Спал не у брата в отдельной комнате, а в казарме. Ел с солдатами, потом автомат ему выдали, и стал Ваня ходить с нарядом в горы. В засадах сидел, было, что и стрелял. В людей, естественно, в нарушителей. И те стреляли. Романтика. Понравилось на войне Ване. Брат хлопотал, чтоб его призвали на службу, прямо из Таджикистана. Лучше так, чем дома гулять.
     А застава была дружная. В футбол играли. Офицеры против солдат. Проигравшие сортир чистили. Все по-честному. Соревнования по стрельбе устраивали. Не попадаешь? Опять пожалуй с метлой в отхожее место. Раз в неделю концерты устраивали. Одни выступали перед другими. Пели под гитару. Дни рождения отмечали. Даже брагу гнали – офицеры свою, солдаты свою. Первые в открытую, а вторых разоблачить никак не могли. Заводилой был сам Патрон, так за глаза звали Михаила Майбороду. Любили его подчиненные. Хоть и военным он был до мозга костей, но справедливость не забывал.
     По лихости от него не отставал и заместитель лейтенант Мерзликин. Оторвиголова. Его с Камчатки прислали. То ли прислали, то ли выслали… Вызвали вот так в штаб и сказали:
– Офицер Смирнов отказался ехать в Таджикистан, рапорт написал на увольнение. Ты как, лейтенант?
– Я согласен.
    Но стали вдруг на заставе происходить странности. Крысы убежали с продовольственного склада. Ушли, и все. Кобра уползла, которая жила на контрольно-следовой полосе. Вараны исчезли. Даже гюрза, которую Мерзликин подкармливал молоком, и та не являлась. Посудачили и забыли. Дел полно.
     А Ваня так и жил на заставе. Без статуса. Формально – гостил, а так – от солдата его было не отличить. Все не хватало начальнику времени вопрос с призывом решить до конца. А что, бывали примеры, вон, в Великую Отечественную войну. Взять того же Ваню Солнцева, сына полка. А Майборода-младший, получается, – брат. Брат полка.
Оставшиеся в живых.
       Зданович и Коняхин свое путешествие завершили. Переместились в Душанбе и отмокали в батальоне связи. Вот-вот самолет увезет их в Москву. Но, как это бывает в фильмах, – вдруг! Граница зашевелилась. ЧП. А какое? Никто не может сказать. Они в Управление, а там говорят:
– У нас такое! Что даже вам туда нельзя!
     Поехали на аэродром. В последний момент в машину прыгнул мужчина, тоже с камерой. Плотненький, добродушный, даже уютный какой-то.
– Романов. Юрий.
– Откуда вы, Юрий?
– CNN. Стрингер. Тоже из Москвы.
На аэродроме загружался санитарный борт. Командир экипажа о москвичах даже слышать не хотел.
– Это боевая ситуация, мне пассажиров не надо!
Зданович, скрипнув зубами, с угрозой пообещал:
– Сейчас тебе все скажут!
Через десять секунд из распахнутого окна домика дежурных экипажей был слышен его крик:
– Але! «Вагон»! Мне командующего, пожалуйста! Полковник Зданович! Из Москвы!
Здравия желаю! Это Зданович! Вы помните… Да-да, я! Нам необходимо вылететь в место осложнения обстановки! Да! Три человека! Так точно! Есть!!!
   Играя желваками, он вернулся к пилоту.
– Слышал?!
– Да.
– Нужно тебя дополнительно связывать с генералом?
– Садитесь.
   Уже в полете Коняхин склонился к Здановичу:
– Я думал все, не возьмут. Хорошо, генерал так отреагировал.
– Какой генерал? С ума сошел? Я там сам с собой разговаривал, хорошо в домике никого не было.
     Хроникеров перебросили на поляну рядом с тринадцатой заставой «Йол». А там – муравейник. Пограничники, танкисты, пехота, вертолеты вьются. Посередине Масюк.
– Так, Басманов!!! Тебе – взять вот эти две горки!
– Есть.
– Вцепиться зубами, но держать!
– Есть.
     Обвешанный оружием парень сосредоточенно покивал и быстро ушел.
– Связь с заставой не появилась?!
– Никак нет!
– Так, давайте, саперы, вперед!
     Оказывается, на двенадцатой заставе уже который час шел бой. Нападение.
    И моджахеды, и таджикские боевики. Сколько их? Неизвестно. Много. Сначала Масюк пытался высадить ближе к обороняющимся своих десантников. Не удалось. Вертолеты к заставе подойти не могли, их обстреливали, окружающие высоты уже держал враг. Один вертолет боевики даже пытались затянуть на посадку, выходя на частоту авиации на русском языке. Пилоты быстро смекнули и послали боевиков подальше. Часть подмоги отправилась по горам, параллельно ущелью. Основные силы шли по дороге, постоянно снимая фугасы. Медленно двигались, очень медленно. Хроникеры не выключали свои камеры ни на минуту.
    Ближе к вечеру у яблоневых садов кишлака Соригор навстречу колонне вышли человек тридцать оборванных, окровавленных пограничников. Все были с оружием. Увидев своих, они, как могли, построились. А Масюк уже командовал:
– Врача мне сюда! Мне нужен немедленно врач, вызывайте вертолет!
    Лысый военный в выцветшем маскхалате, сильно заикаясь, доложил:
– Товарищ полковник, представляю вам личный состав двенадцатой пограничной заставы. Оставшиеся в живых находятся перед вами. Заместитель командира заставы лейтенант Мерзликин. Здравия желаю, товарищ полковник.
    Масюк обнял его. Многие плакали. Раненых рассадили в теньке. Врачи срезали ножами их окровавленное тряпье и вязали бинты. Среди живых оказался тот самый Ваня из Липецка. Он тоже плакал. Его брат, начальник заставы Михаил Майборода, остался в окопах. Там многие остались.
    На следующее утро оператор Романов склонился с камерой над одним из многих присыпанных пылью тел.
– Кто это?
    Стоящий рядом офицер смотрел в сторону.
– А? Это… Патрон.
– Кто?
– Майборода.
    Оглушенный накануне танковым выстрелом Романов никак не мог расслышать.
– Мальборо?
– Майборода. Михаил. Начальник этой заставы.


Двадцать лет спустя.
     Душанбе изменился. Фонтаны, проспекты… «Таджичка», обновленная и недоступная по цене. Дорогие машины. Европейские кафе под открытым небом. Плазменные экраны со жгучей рекламой. Бескрайний зеленый парк в центре города, там, где стояли полки́ двести первой дивизии. А над парком – гигантский государственный флаг. Управление российской погранслужбы осталось на месте. Вот только российских пограничников на Пяндже нет. Все передано таджикским коллегам. Поэтому большое Управление превратилось в маленькое Представительство. Генерал, десятка два-три офицеров, немного служащих.
     Иван Майборода щурился и смотрел на солнце. Он то снимал кепку, почесывая лысину, то надевал ее вновь. Из тонкого, жилистого «брата полка» он превратился в кряжистого, средних лет мужичонку с быстрым, сметливым глазом. Мы гуляли по городу. Дима Коняхин, погрузневший полковник в штатском, а рядом я, тоже не помолодевший. Ваня оглядывался, но улиц не узнавал. Он здесь не был. Тогда, в девяносто третьем, его после прилета сразу перевезли в отряд, потом к брату.
     Мы с Димой задумали поставить в истории с двенадцатой заставой последнюю точку. Ездили в Липецк, Оренбург, Рязань, Уссурийск, Хабаровск. Особо никто нам ничего не рассказывал. Только генерал Мерзликин в Москве, ну, и полковник в отставке Масюк, живущий на Дальнем Востоке. Масюк плакал. Дважды записывали его интервью, дважды он не мог удержаться. Плакал Герой России Евланов. Он толком ничего не объяснял, но, когда Дима уговорил его посмотреть хронику, у Евланова потекли слезы, он сорвал микрофон и ушел. Со словами:
– Я сейчас разобью ваш компьютер.
     Участник боя, бывший солдат, которого мы нашли в Рязани, вообще отказался с нами общаться. Наотрез. Его жена объяснила: да он ничего не хочет слышать о Таджикистане. Мы с ним за пятнадцать лет никогда об этом не говорили.
    А вообще, вроде все ясно, хронометраж событий известен, расследование проведено, есть живые свидетели, но… Что-то не то. Посудите сами. В начале второй чеченской кампании я случайно встретил на Ханкале одного офицера, подполковника. Узнал. Он был сотрудником военной прокуратуры, и я как раз встретил его на заставе. После боя. Еще капитаном. И вот он пришел ко мне в гости на чеченскую базу, а я взял да и навесил ему на камуфляж микрофон. Неожиданно. Попросил рассказать о старом расследовании. Подполковник долго молчал. Он сильно нервничал. Потом сказал:
– Я не буду ни о чем говорить.
     И ушел. Позже, говорят, этот человек пропал. На него подали в розыск. То ли обвиняли в чем, то ли он сам по себе удалился. Не знаю. И связано ли его исчезновение с нашей историей – тоже не знаю. И вообще, жанр расследования – это не мой конек. Мне бы на войну, где герои сами все рассказывают, только успевай камеру направлять.
    А в этой истории стало всплывать много слухов. Говорили, что Масюк за десять часов до нападения приказал поднять на командные высоты людей, но начальника заставы Михаила Майбороды в ночь перед делом на месте не было. Он-де приехал поздно. А Масюку докладывали, что все нормально, посты уже поднимаются в горы, вот-вот займут позиции. На самом деле никто никуда не ходил. А на вершинах утром оказались боевики, они-то и расстреливали заставу с высот. Еще говорили, что первым моджахедов заметил пулеметчик-таджик, но он сделал всего пару выстрелов и убежал, хотя мог сдерживать наступление долго, а его товарищи успели бы подготовиться к обороне. Еще утверждали, что начальник разведки убеждал Масюка до последнего: нападать будут на одиннадцатую заставу, о двенадцатой речи не было. Убеждал, пока не начался бой. Интересно, почему радиостанция так быстро вышла из строя и связь с отрядом моментально прервалась? Да еще этот приказ коменданта, запрещающий хранить боеприпасы в окопах. Склад первым же ударом был уничтожен, и патроны у обороняющихся оказались в большом дефиците. Но самое главное: уже в госпитале участники боя, мол, договорились никому из журналистов ничего не рассказывать. Нигде и никогда. Так, не так… Не знаю. Тогда в госпитале интервью Коняхину и Здановичу дал только Иван Майборода. Сказал, что обязательно останется служить, чтобы мстить.
   И вот мы в Таджикистане двадцать лет спустя. Ваня служить не остался. Карьеры нигде не сделал. Жил простым работягой. Писал песни про войну, такие, солдатские, и пел их своим друзьям, подыгрывая себе на гитаре.
    Перед тем как отправиться на место боя, мы пустились в долгое путешествие на север страны. Три тоннеля, два перевала. Нас ждал Мирбако Додоколонов, еще один бывший солдат-ветеран. Это он под огнем бегал в горящую казарму и приносил остальным в окопы цинки с патронами. Получил орден «За личное мужество». Для бесправного гастарбайтера, кладущего плитку в России, этот орден теперь как охранная грамота.
   В кишлаке, у дома Мирбако, Ваню ожидало серьезное потрясение. На пороге стоял молодой, абсолютно седой парень. Иван обнялся с Мирбако. Вежливо поздоровался с незнакомцем:
– Добрый день. Иван.
– Да мы знакомы, служили ведь вместе. Я Азим. Помнишь меня …
     Ваня сощурился, провел ладонью себя по щекам, будто проверяя небритость. Он смотрел на седого очень внимательно. Потом они обнимались, пили чай и водку на достархане. Мы с Коняхиным пошли в гостиницу, чтоб не мешать.
    Тогда, в бою, оставшиеся в живых не взяли Азима с собой на прорыв. Он был тяжело ранен и не мог идти сам. Его положили рядом с заставой и забросали ветками. Азим видел, как моджахеды бродили по развалинам, как добивали раненых, как рубили лопатой голову кинологу-проводнику Елизарову. Это война…
   А на следующее утро мы уже ехали на границу. Ваня периодически просил остановить машину и шел пешком. Я не видел, чтоб он волновался. Только все время курил. На развалинах он заплакал. Потом завыл.
   Через год, двадцать восьмого мая, в Липецке проходил песенный фестиваль.
   На сцене висел транспарант: «С праздником, дорогие пограничники». Вечером в пустом зале один из участников, Иван Майборода, встал перед этой надписью на колени и плакал. Его долго успокаивали и, наконец, увели. А утром Ваню нашли за кулисами. В петле. С запиской – «Простите меня, ребята».
Пришлось нам грязь и кровь мешать замызганной кирзою,
Пришлось кому-то умирать, чтоб всех прикрыть собою,
И, когда кто-то из боев назад не возвращались,
Друг перед другом никогда мы плакать не стеснялись.
                                                                     (Иван Майборода.)
Из книги А.Сладкова «Обратная сторона войны».


Мой ник-нейм deni_didro забит!
Tags: Азия., Бизнес на крови. Госпереворот., Ближний Восток, ВОЕННАЯ ИСТОРИЯ, Война всё спишет, Гражданская война., Красная армия всех сильней, Мифы истории., Новейшая история., Познавательно., Правда и мифы, Тайны истории. Новая история, великие люди, история России., память, символика.
Subscribe

promo deni_didro november 15, 2015 10:14 46
Buy for 100 tokens
По мере появления новых мыслей и афоризмов буду добавлять их в данную статью. Моей Родине, которой я хочу совершенно другую судьбу. У истории короткая память, но длинные руки. Те, кто делают историю, не задумываются, что её ещё предстоит написать. (Т. Абдрахманов.) От жажды умираю над…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments